Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 50)
Все было выиграно, кроме чести. В погоне за местом Бэкон не раз жертвовал принципами. Будучи генеральным прокурором, он использовал свое влияние, чтобы добиться судебных вердиктов, которых желал король.28 В качестве хранителя печати он защищал и охранял самые деспотичные монополии, очевидно, чтобы сохранить добрую волю Бекингема. Как судья он принимал значительные подарки от лиц, подававших иски в его суд. Все это было в рамках свободных обычаев эпохи: государственным чиновникам плохо платили, и они вознаграждали себя «подарками» от тех, кому помогали; Джеймс признавался: «Если бы я… наказывал тех, кто берет взятки, у меня скоро не осталось бы ни одного подданного»; и сам Джеймс брал взятки.29
Парламент, собравшийся в январе 1621 года, был в ярости против короля. Он ненавидел Бэкона как лучшего защитника Якова, который постановил, что монополии законны. Если он еще не мог сместить короля, то мог объявить импичмент его министру. В феврале он назначил комитет по расследованию деятельности судов правосудия. В марте комитет сообщил, что обнаружил множество нарушений, особенно в деятельности лорда-канцлера. Против него было выдвинуто двадцать три конкретных обвинения в коррупции. Он обратился к королю с просьбой спасти его, предсказав, что «те, кто сейчас наносит удар по канцлеру, вскоре нанесут удар по короне».30 Яков посоветовал ему признать обвинение и таким образом показать пример, удерживающий от дальнейшей продажности на посту. 22 апреля Бэкон направил свое признание в Палату лордов. Он признал, что принимал подарки от тяжущихся, как и другие судьи; он отрицал, что на его решения оказывалось влияние — в нескольких случаях он выносил решение против дарителя. Лорды приговорили его «к выплате штрафа в размере 40 000 фунтов стерлингов; заключению в Тауэр на все время правления короля; вечной неспособности занимать любые государственные должности… в Содружестве; никогда не заседать в парламенте и не приближаться к границе суда». Его отвезли в Тауэр 31 мая, но через четыре дня освободили по приказу короля, который также отменил разорительный штраф. Огорченный канцлер удалился в Горхамбери и старался жить попроще. В шифре на бумаге, оставленной Бэконом после смерти, его первый биограф Роули нашел знаменитое высказывание: «Я был самым справедливым судьей, который был в Англии за эти пятьдесят лет. Но это было самое справедливое порицание в парламенте за эти 200 лет».31
Импичмент имел хорошие последствия. Он уменьшил коррупцию на должностях, особенно в судах, и создал прецедент ответственности министров короля перед парламентом. Он вернул Фрэнсиса Бэкона от политики, где он был либералом по взглядам и реакционером на практике, к его альтернативному занятию наукой и философией, где он «звонил в колокол, созывающий умы вместе», и провозглашал в величественной прозе восстание и программу разума.
IV. ВЕЛИКОЕ ОБНОВЛЕНИЕ
Философия долгое время была его убежищем от дел, если не его тайной любовью и самой счастливой склонностью. В 1603–5 годах он уже опубликовал благородный труд «Профессионализм и прогресс в обучении», но тот казался ему скорее проспектом, чем исполнением. В 1609 году он писал епископу Эли: «Если Бог даст мне разрешение написать справедливый и совершенный том по философии…»;32 а в 1610 году — Казобону: «Привести к лучшему упорядочению человеческой жизни… с помощью здравых и истинных созерцаний — вот к чему я стремлюсь».33
В эти тягостные годы пребывания на посту он задумал — с опрометчивым предположением об изобилии дней — магический план обновления науки и философии. За семь месяцев до своего падения он обнародовал этот план в латинском труде, адресованном всей Европе и смело озаглавленном lnstauratio Magna («Великое обновление»). Титульный лист сам по себе представлял вызов: на нем было изображено судно, проходящее под полным парусом через Геркулесовы столбы в Атлантику; и там, где средневековый девиз помещал между этими столбами предупреждение «Ne plus ultra» («Не дальше»), Бэкон написал: «Multi pertransibunt, et augebitur scientia» («Многие пройдут, и знания увеличатся»). В гордом проэмиуме было добавлено: «Франциск Веруламский рассуждал так сам с собой и решил, что в интересах нынешнего и будущих поколений следует ознакомить их с его мыслями».34
Придя к выводу, что «в том, что сейчас делается в области науки, есть только круговерть и вечное возбуждение, заканчивающееся там, где оно начинается», он заключил, что
оставался только один путь… попробовать все заново по лучшему плану и начать полную реконструкцию наук, [практических] искусств и всего человеческого знания, поднятого на надлежащий фундамент;… Более того, поскольку он не знал, сколько времени пройдет, прежде чем эти вещи придут в голову кому-либо еще… он решил сразу же опубликовать все, что ему удалось завершить… чтобы в случае его смерти остались хоть какие-то наброски и проекты того, что он задумал… Все другие амбиции казались ему бедными в сравнении с той работой, которую он держал в руках».35
Он посвятил весь проект Якову I, извиняясь за то, что «отнял у вас столько времени, сколько требовалось для этой работы», но надеясь, что результат «будет служить памяти вашего имени и чести вашего века» — и так оно и вышло. Джеймс был человеком весьма образованным и доброжелательным; если его удалось убедить профинансировать план, то какой прогресс может быть достигнут? Как Роджер Бэкон в далеком 1268 году направил папе Клименту IV свое «Opus majus» с просьбой о помощи в расширении знаний, так и его тезка обратился к своему государю с просьбой взять на себя «королевскую работу» по организации научных исследований и философскому объединению их результатов на материальное и моральное благо человечества. Он напомнил Якову о «королях-философах» — Нерве, Траяне, Адриане, Антонине Пие и Марке Аврелии, которые в течение столетия (96–180 гг. н. э.) обеспечивали хорошее управление Римской империей. Неужели именно из-за потребности и надежды на государственные средства он последовательно и разорительно поддерживал короля?
В предисловии читателю предлагается взглянуть на современную науку как на пористую, полную ошибок и постыдно застоявшуюся, ибо
Величайшие умы каждой последующей эпохи были вытеснены из своего русла; люди, способные и умнее вульгарных, были готовы, ради репутации, склониться перед суждением времени и толпы; и таким образом, если где-нибудь и зарождались соображения более высокого порядка, их тут же сдувало ветром вульгарных мнений.36
А чтобы успокоить богословов, имевших влияние в народе или у короля, он предостерег своих читателей «ограничить смысл» своего начинания «рамками долга в отношении вещей божественных». Он отказался от намерения заниматься религиозными верованиями или делами; «дело, о котором идет речь… это не мнение, которого нужно придерживаться, а работа, которую нужно сделать… Я тружусь, чтобы заложить фундамент не какой-либо секты или доктрины, а человеческой пользы и силы».37 Он призывал других людей присоединиться к нему в этой работе и верил, что последующие поколения продолжат ее.
В императорском проспекте «Distributio operis» он предложил план этого предприятия. Во-первых, он попытается составить новую классификацию существующих или желаемых наук, выделит для них свои проблемы и области исследований; это он сделал в «Продвижении обучения», которое он перевел и расширил в «De augmentis scientiarum» (1623), чтобы охватить континентальную аудиторию. Во-вторых, он изучал недостатки современной логики и искал «более совершенное использование человеческого разума», чем то, которое сформулировал Аристотель в своих логических трактатах, известных под общим названием «Органон»; это Бэкон сделал в своем «Новом органоне» (1620). В-третьих, он должен был начать «естественную историю» «явлений Вселенной» — астрономии, физики, биологии. В-четвертых, в «Лестнице интеллекта» (Scala intellectus) он продемонстрировал бы примеры научного поиска в соответствии с его новым методом. В-пятых, в «Предтечах» (Prodromi) он описывал бы «такие вещи, которые я сам открыл». И в-шестых, он начнет излагать ту философию, которая, исходя из наук, которые он так проводил, будет развита и заверена. «Однако завершение этой последней части… выше моих сил и надежд». Нам, ныне барахтающимся и задыхающимся в океане знаний и специальностей, программа Бэкона кажется величественно тщетной; но тогда знания не были столь огромными и мельчайшими; и блеск выполненных частей прощает самонадеянность целого. Когда он сказал Сесилу: «Я взял все знания в свой удел», он не имел в виду, что мог охватить все науки в деталях, но лишь то, что намеревался осмотреть науки «как со скалы», с целью их координации и поощрения. Уильям Харви сказал о Бэконе, что он «пишет философию, как лорд-канцлер»;38 Да, и планировал ее как имперский генерал.
Мы ощущаем диапазон и остроту ума Бэкона, следуя за ним в «Продвижении обучения». Он предлагает свои идеи с незаслуженной скромностью, как «не намного лучше того шума… который издают музыканты, настраивая свои инструменты»;39 Но здесь он затронул почти все свои характерные ноты. Он призывает к умножению и поддержке колледжей, библиотек, лабораторий, биологических садов, музеев науки и промышленности; к улучшению оплаты труда преподавателей и исследователей; к увеличению фондов для финансирования научных экспериментов; к улучшению связи, сотрудничества и разделения труда между университетами Европы.40 Он не теряет своей перспективы в поклонении науке; он защищает общее и либеральное образование, включая литературу и философию, как способствующее мудрому суждению о целях, сопровождающему научное совершенствование средств.41 Он пытается классифицировать науки в логическом порядке, определить их области и границы и направить каждую к основным проблемам, требующим исследования и решения. Многие из его требований были выполнены наукой: улучшение клинической документации, продление жизни с помощью профилактической медицины, тщательное изучение «психических явлений» и развитие социальной психологии. Он даже предвосхитил наши современные исследования в области техники успеха.42