Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 4)

IV. ЕЛИЗАВЕТА И ЕЕ ДВОР

Ухаживания мужественных елизаветинцев приносили больше удовольствия, чем постель с немолодым человеком, и ухаживания могли длиться до тех пор, пока брак не заглушал их. Поэтому Елизавета наслаждалась постоянным обожанием и ненасытно смаковала его. Лорды разоряли себя, чтобы развлечь ее; маскарады и балаганы аллегоризировали ее славу; поэты засыпали ее сонетами и посвящениями; музыканты строчили ей дифирамбы. Мадригал прославлял ее глаза как покоряющие войны, а ее грудь — как «тот прекрасный холм, где обитает добродетель и святое мастерство».30 Роли говорил, что она ходит, как Венера, охотится, как Диана, скачет, как Александр, поет, как ангел, и играет, как Орфей31.31 Она почти верила в это. Она была столь же тщеславна, как если бы все достоинства ее Англии были благословенным плодом ее материнского воспитания; и в какой-то степени так оно и было. Не доверяя своим физическим прелестям, она одевалась в дорогие платья, меняя их почти каждый день; после смерти она оставила две тысячи. Она носила украшения в волосах, на руках, запястьях, ушах и платьях; когда один епископ упрекнул ее в любви к украшениям, она предупредила его, чтобы он больше не затрагивал эту тему, дабы не достиг небес раньше времени.32

Ее манеры могли вызывать тревогу. Она надевала наручники и ласкала придворных, даже иностранных эмиссаров. Она пощекотала шею Дадли, когда он встал на колени, чтобы получить графство. I Однажды она плюнула в дорогое пальто. Обычно она была приветлива и легкодоступна, но говорила много и могла быть безответной сварливой. Она клялась, как пират (которым, по доверенности, и была); среди ее более мягких клятв было «клянусь смертью Божьей». Она могла быть жестокой, как, например, играя в кошки-мышки с Марией Стюарт или позволяя леди Кэтрин Грей томиться и умирать в Тауэре; но в основном она была доброй и милосердной, и смешивала нежность с ударами. Она часто выходила из себя, но вскоре вновь обретала контроль над собой. Когда ее забавляли, она заливалась смехом, что случалось нередко. Она любила танцевать и пируэтила до шестидесяти девяти лет. Она играла в азартные игры, охотилась, любила маскарады и спектакли. Она сохраняла бодрость духа, даже когда ее судьба складывалась неудачно, а перед лицом опасности проявляла мужество и ум. Она была воздержанна в еде и питье, но жаждала денег и драгоценностей; со смаком конфисковывала имущество богатых мятежников; ей удалось заполучить и удержать драгоценности короны Шотландии, Бургундии и Португалии, а также клад драгоценных камней, подаренных ожидающими лордами. Она не славилась благодарностью или либеральностью; иногда она пыталась заплатить своим слугам честными словами, но в ее скупости и гордости был определенный патриотизм. Когда она присоединялась к Англии, вряд ли существовала настолько бедная нация, чтобы оказывать ей почтение; когда она умерла, Англия контролировала моря и оспаривала интеллектуальную гегемонию Италии или Франции.

Каким умом она обладала? Она обладала всеми знаниями, которые только может изящно носить королева. Правя Англией, она продолжала изучать языки; переписывалась по-французски с Марией Стюарт, по-итальянски с венецианским послом и ругала польского посланника на мужественной латыни. Она перевела Саллюста и Боэция, знала достаточно греческого, чтобы прочитать Софокла и перевести пьесу Еврипида. Она утверждала, что прочла столько книг, сколько ни один принц в христианстве, и это было вполне вероятно. Она изучала историю почти каждый день. Она сочиняла стихи и музыку, играла на лютне и вирджине. Но у нее хватало ума смеяться над своими достижениями и различать образование и ум. Когда один из послов похвалил ее за знание языков, она заметила, что «нет ничего удивительного в том, чтобы научить женщину говорить; гораздо труднее научить ее держать язык за зубами».34 Ее ум был столь же острым, как и речь, а остроумие шло в ногу со временем. Фрэнсис Бэкон сообщал, что «она имела обыкновение говорить о своих наставлениях великим офицерам, что они подобны одежде, которая тесна при первом надевании, но к тому времени становится достаточно свободной».35 Ее письма и речи были написаны на ее собственном английском языке, изворотливом, вовлеченном и затронутом, но богатом причудливыми оборотами, очаровывающим красноречием и характером.

Она отличалась скорее умом, чем сообразительностью. Уолсингем назвал ее «неспособной к восприятию любого весомого вопроса»;36 но, возможно, в его словах сквозила горечь безответной преданности. Ее мастерство заключалось в женской деликатности и тонкости восприятия, а не в кропотливой логике, и иногда результат обнаруживал больше мудрости в ее кошачьих прощупываниях, чем в их обосновании. Именно ее неопределимый дух, озадачивший Европу и очаровавший Англию, придал импульс и цвет расцвету ее страны. Она восстановила Реформацию, но она олицетворяла собой Ренессанс — жажду жить этой земной жизнью в полной мере, наслаждаться и украшать ее каждый день. Она не была образцом добродетели, но она была образцом жизненной силы. Сэр Джон Хейворд, которого она отправила в Тауэр за то, что он внушал мятежные мысли младшему Эссексу, простил ее настолько, что написал о ней через девять лет после того, как она смогла вознаградить его:

Если кто и обладал даром или манерой покорять сердца людей, так это эта королева; если она и выражала это, так это… сочетая мягкость с величественностью, как это делала она, и величественно держась с самыми ничтожными людьми. Все ее способности были в движении, и каждое движение казалось хорошо управляемым действием; глаза ее были устремлены на одно, уши слушали другое, рассудок устремлялся на третье, к четвертому она обращала свою речь; дух ее, казалось, был повсюду, и все же он был так сосредоточен в ней самой, что казалось, его нет больше нигде. Одних она жалела, других хвалила, третьих благодарила, над третьими приятно и остроумно подшучивала, не обращая внимания ни на кого, не пренебрегая ни одной должностью, и так искусственно [искусно] распределяя свои улыбки, взгляды и милости, что после этого народ вновь удвоил свидетельства своей радости.37

Ее двор был ее характером — она любила то, что любила, и доводила свое чутье на музыку, игры, спектакли и яркую речь до экстаза поэм, мадригалов, драм и масок, а также такой прозы, какой Англия никогда больше не знала. В ее дворцах в Уайтхолле, Виндзоре, Гринвиче, Ричмонде и Хэмптон-Корте лорды и леди, рыцари и послы, артисты и слуги двигались в захватывающем чередовании царственных церемоний и галантного веселья. Специальная канцелярия ревельсов готовила увеселения, которые варьировались от «загадок» и нард до сложных масок и шекспировских пьес. День Вознесения, Рождество, Новый год, Двенадцатая ночь, Свеча и Масленица регулярно отмечались увеселениями, спортивными состязаниями, поединками, мумиями, пьесами и маскарадами. Маскарад был одним из многих итальянских импортов в елизаветинскую Англию — вульгарная смесь из патетики, поэзии, музыки, аллегорий, буффонады и балета, составленная драматургами и художниками, представленная при дворе или в богатых поместьях, со сложными механизмами и эволюциями, и исполненная дамами и кавалерами в масках, обремененными дорогими костюмами и простыми репликами. Елизавета любила драму, особенно комедию; кто знает, сколько произведений Шекспира дошло бы до сцены или потомства, если бы она и Лестер не поддерживали театр во время всех нападок пуритан?

Не довольствуясь своими пятью дворцами, Елизавета почти каждое лето отправлялась в путешествия по пересеченной местности, чтобы увидеть и быть увиденной, присматривать за своими вассальными лордами и наслаждаться их неохотным почтением. Часть двора следовала за ней, радуясь переменам и ворча по поводу удобств и пива. Города наряжали своих дворян в бархат и шелка, чтобы приветствовать ее речами и подарками; вельможи разорялись, чтобы развлечь ее; лорды, испытывающие трудности, молились, чтобы она не заезжала к ним. Королева ехала верхом или в открытой повозке, радостно приветствуя толпы людей, собравшихся вдоль дороги. Люди были в восторге от вида своей непобедимой государыни и околдованы ее любезными комплиментами и заразительным счастьем.

Придворные переняли ее веселость, свободу манер, роскошь нарядов, любовь к церемониям и идеал джентльмена. Она любила слышать шелест нарядов, а мужчины вокруг нее соперничали с женщинами в подгонке восточных вещей под итальянские фасоны. Удовольствия были обычной программой, но в любой момент нужно было быть готовым к военным подвигам за морями. Соблазны должны были быть осмотрительными, ведь Елизавета чувствовала ответственность перед родителями своих фрейлин за их честь; поэтому она изгнала графа Пемброка со двора за то, что от него забеременела Мэри Фиттон.38 Как и при любом дворе, интриги сплели множество запутанных сетей; женщины бессовестно соперничали за мужчин, мужчины — за женщин, и все ради благосклонности королевы и зависящих от нее привилегий. Те же джентльмены, которые в поэзии превозносили утонченность любви и нравственности, в прозе жаждали синекуры, брали или давали взятки, хватались за монополии или делили пиратские трофеи; а алчная королева снисходительно взирала на продажность, скрашивавшую недостаточное жалованье ее слуг. Благодаря ее пожалованиям или с ее разрешения Лестер стал самым богатым лордом в Англии; сэр Филип Сидни получил огромные участки в Америке; Рэли приобрел сорок тысяч акров в Ирландии; второй граф Эссекс получил «угол» на ввоз сладких вин; а сэр Кристофер Хаттон прошел путь от лакея королевы до лорда-канцлера. Елизавета была не более чувствительна к трудолюбивым мозгам, чем к красивым ногам — ведь эти столпы общества еще не были окутаны панталонами. Несмотря на свои недостатки, она задала темп и курс, чтобы задействовать резервные силы достойных людей Англии; она подняла их мужество до высокой предприимчивости, их умы — до смелого мышления, их манеры — до изящества и остроумия и поощрения поэзии, драматургии и искусства. Вокруг этого ослепительного двора и женщины собрался почти весь гений величайшей эпохи Англии.