Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 2)

Сейчас ей было двадцать пять, и она была во всем очаровании зрелой женственности. Она была среднего роста, с хорошей фигурой, светлыми чертами лица, оливковым цветом кожи, горящими глазами, русыми волосами и красивыми руками, которые она умела демонстрировать.3 Казалось, что такая девушка не сможет успешно справиться с охватившим ее хаосом. Враждебные конфессии делили землю, играя за власть и орудовали оружием. Нищенство было повсеместным явлением, а бродяжничество пережило страшные наказания, наложенные на него Генрихом VIII. Внутренняя торговля была заблокирована нечестной валютой; полвека фальшивой чеканки привели к тому, что кредит фиска настолько уменьшился, что правительству пришлось платить 14 процентов за займы. Мария Тюдор, поглощенная религией, скупилась на национальную оборону, крепости были заброшены, побережья не защищены, флот не приспособлен для этого, армия плохо оплачивается и плохо кормится, а ее кадры не укомплектованы. Англия, которая при Уолси удерживала баланс сил в Европе, теперь была политическим калекой, разбрасываемым между Испанией и Францией; французские войска находились в Шотландии, а Ирландия приглашала Испанию. Папа держал над головой королевы угрозу отлучения, интердикта и вторжения католических государств. Вторжение определенно назревало в 1559 году, и страх перед убийством был частью жизни Елизаветы изо дня в день. Ее спасли разобщенность ее врагов, мудрость ее советников и мужество ее души. Испанский посол был потрясен «духом этой женщины… Она одержима дьяволом, который тащит ее к себе».4 Европа не ожидала обнаружить за улыбками девушки дух императора.

II. ЕЛИЗАВЕТИНСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Ее проникновенность сразу же проявилась в выборе помощников. Как и ее измученный отец — и несмотря на ее политическую речь в Хэтфилде, — она выбрала людей нетитулованного происхождения, поскольку большинство старших дворян были католиками, а некоторые считали себя более достойными носить корону, чем она. Своим секретарем и главным советником она назначила Уильяма Сесила, чей гений разумной политики и тщательной проработки деталей стал настолько выдающимся фактором ее успеха, что те, кто не знал ее, считали его королем. Его дед был преуспевающим йоменом, ставшим сельским джентльменом; его отец был старшиной гардероба при Генрихе VIII; приданое его матери позволило семье обзавестись комфортабельным поместьем. Уильям оставил Кембридж без диплома, изучал право в Грейс-Инн, сеял овес на лондонских полях,5 В двадцать три года (1543) он вошел в Палату общин и женился на второй жене, Милдред Кук, чей суровый пуританизм помог ему придерживаться протестантской линии. Он служил протектору Сомерсету, а затем врагу Сомерсета — Нортумберленду. Он поддерживал леди Джейн Грей, чтобы стать преемницей Эдуарда VI, но вовремя переметнулся к Марии Тюдор; по ее предложению он стал конформистским католиком и был назначен ею принимать в Англии кардинала Поула. Он был человеком дела, который не позволял своим теологическим кувыркам нарушать политическое равновесие. Когда Елизавета сделала его своим секретарем, она обратилась к нему со свойственной ей проницательностью:

Я поручаю тебе быть членом моего Тайного совета и заботиться обо мне и моем королевстве. Я сужу о тебе, что ты не будешь развращен никакими дарами и будешь верен государству; и что без уважения к моей частной воле ты дашь мне тот совет, который сочтешь наилучшим; и если ты узнаешь что-либо, что должно быть объявлено мне по секрету, ты покажешь это только мне. И уверяю вас, что я не премину хранить молчание. И потому настоящим я поручаю вам.6

Проверкой его верности и компетентности стало то, что она оставила его секретарем на четырнадцать лет, а затем лордом-казначеем еще на двадцать шесть, до самой его смерти. Он председательствовал в Совете, управлял внешними отношениями, руководил государственными финансами и национальной обороной, а также направлял Елизавету в деле окончательного утверждения протестантизма в Англии. Как и Ришелье, он считал, что безопасность и стабильность его страны требуют объединяющего абсолютизма монарха в противовес раскольническим амбициям вздорных дворян, корыстолюбивых купцов и братоубийственных конфессий. В его поведении были макиавеллистские черты, он был редко жесток, но неумолим в борьбе с оппозицией;7 Однажды он задумал убить графа Уэстморленда;8 но это был нетерпеливый момент в полувековом терпеливом упорстве и личной честности. У него на все были глаза и шпионы, но вечная бдительность — цена власти. Он был скуп и бережлив, но Елизавета прощала его богатство за его мудрость и любила бережливость, которая позволила накопить средства для победы над Армадой. Без него ее могли бы ввести в заблуждение такие светила и расточительные павлины, как Лестер, Хаттон и Эссекс. Сесил, сообщал испанский посол, «обладает большим гением, чем все остальные члены Совета, вместе взятые, и поэтому ему завидуют и его ненавидят со всех сторон».9 Елизавета иногда прислушивалась к его врагам, а время от времени обращалась с ним так сурово, что он покидал ее присутствие разбитым и в слезах; но, выйдя из истерики, она поняла, что он — самая надежная опора ее царствования. В 1571 году она сделала его лордом Бергли, главой новой аристократии, которая перед лицом враждебно настроенных дворян поддерживала ее трон и делала ее королевство великим.

Ее мелкие помощники заслуживают отдельной строчки даже в торопливой истории, поскольку они служили ей компетентно, мужественно и за скудное вознаграждение, до изнеможения. Сэр Николас Бэкон, отец Фрэнсиса, был лордом-хранителем Большой печати с начала царствования и до своей смерти (1579); сэр Фрэнсис Ноллис был тайным советником с 1558 года и казначеем королевского дома до своего конца (1596); сэр Николас Трокмортон был ее искусным послом во Франции, а Томас Рэндолф — в Шотландии, России и Германии. Только рядом с Сесилом по преданности и мастерству был сэр Фрэнсис Уолсингем, государственный секретарь с 1573 года до своей смерти (1590); человек чувствительной утонченности, которого Спенсер назвал «великим Меценатом своего века»; он был так потрясен постоянными заговорами против жизни королевы, что создал для ее защиты паутину шпионажа, которая протянулась от Эдинбурга до Константинополя, и поймал в ее сети трагическую королеву Шотландии. Редко у какого правителя были столь способные, столь преданные и столь плохо оплачиваемые слуги.

Само английское правительство было бедным. Частные состояния превосходили государственные средства. Доходы в 1600 году составили 500 000 фунтов стерлингов,10 что даже в наши дни составило бы ничтожные 25 000 000 долларов. Елизавета редко взимала прямые налоги, а таможенные сборы составили всего 36 000 фунтов стерлингов. В основном она полагалась на доходы от земель короны, на субсидии в помощь от английской церкви и на «займы» от богатых, которые были практически обязательными, но при этом пунктуально погашались.11 Она с честью выполняла долги, оставленные ее отцом, братом и сестрой, и приобрела такую репутацию платежеспособной, что могла занимать деньги в Антверпене под 5 процентов, в то время как Филипп II Испанский временами вообще не мог брать в долг. Однако она была экстравагантна в расходах на платья и наряды, а также в подарках экономических привилегий своим фаворитам.

Редко и неохотно она призывала парламент на свою финансовую помощь, ибо не терпела оппозиции, критики или слежки. Она не верила в теории народного или парламентского суверенитета; вместе с Гомером и Шекспиром она считала, что править должна только одна голова — и почему не ее, в которой текла кровь и пылала гордость Генриха VIII? Она придерживалась божественного права королей и королев. Она заключала людей в тюрьму по своей воле, без суда и следствия; а ее Тайный совет, действуя в качестве суда Звездной палаты для рассмотрения дел политических преступников, без права обжалования отменял право на habeas corpus и суд присяжных.12 Она наказывала членов парламента, препятствовавших ее целям. Она предложила местным магнатам, манипулировавшим выборами в парламент, облегчить дело, если они выберут кандидатов без мальчишеских представлений о свободе слова; ей нужны были фунты стерлингов без пустословия. Ее ранние парламенты уступали изящно; средние парламенты уступали гневно; поздние парламенты были близки к бунту.

Она добилась своего, потому что народ предпочел ее рассудительный абсолютизм ярости фракций, борющихся за власть. Никто не думал о том, чтобы позволить народу править; политика была, как всегда, соревнованием меньшинств, чтобы определить, кто должен править большинством. Половина Англии возмущалась религиозной политикой Елизаветы, почти вся Англия — ее безбрачием; но в целом народ, благодарный за низкие налоги, процветающую торговлю, внутренний порядок и продолжительный мир, отвечал на ласку, которую ему предлагала королева. Она устраивала для них зрелища и «прогрессы», слушала их без видимой скуки, участвовала в их публичных играх и сотней других способов «вылавливала души людей».13 Испанский посол, сетуя на ее протестантизм, писал Филиппу: «Она очень привязана к народу и уверена, что все они на ее стороне, что действительно так».14 Покушения на ее жизнь укрепили ее популярность и власть; даже пуритане, которых она преследовала, молились о ее безопасности, а годовщина ее воцарения стала днем национальной благодарности и праздника.