Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 19)
Только архитектура была основным искусством в Англии времен Елизаветы и Джеймса, и она была почти полностью светской. Пока в Европе шла битва конфессий, искусство, как и поведение, пренебрегало религией. В средневековые века, когда самые глубокие поэзия и искусство уходили корнями в небо, архитектура посвятила себя строительству церквей, а дома превратила в форму пожизненного заключения. В тюдоровской Англии религия ушла из жизни в политику; богатства церкви перешли в руки мирян и были преобразованы в гражданские сооружения и дворцы лордов. Соответственно менялся и стиль. В 1563 году Джон Шут вернулся из Италии и Франции, набравшись Витрувия, Палладио и Серлио; вскоре он опубликовал «Первые и главные основания архитектуры», восхваляя классические стили; так итальянское презрение к готике проникло в Англию, и готические вертикали боролись за воздух среди объемлющих горизонталей Ренессанса.
В области гражданской архитектуры эпоха могла похвастаться некоторыми выдающимися достижениями: почетными воротами колледжа Кайус и четырехугольником колледжа Клэр в Кембридже, Бодлианской библиотекой в Оксфорде, Королевской биржей в Лондоне и Миддл Темпл. Поскольку со времен Вулси юристы заменили епископов в управлении Англией, вполне уместно, что гражданским шедевром архитектуры елизаветинского Ренессанса должен стать большой зал юридической школы, законченный в Миддл Темпле в 1572 году. Ни одна деревянная конструкция в Англии не была прекраснее дубовой ширмы во внутренней части этого зала. Он был разрушен бомбами во время Второй мировой войны.
Когда елизаветинские магнаты могли себе это позволить, они строили дворцы, соперничающие с замками Луары. Сэр Джон Тинн возвел Лонглит-Хаус; Елизавета, графиня Шрусбери, получила свой Хардвик-Холл; Томас, граф Саффолк, построил Одли-Энд стоимостью 190 000 фунтов стерлингов, «в основном приобретенных за счет испанских взяток»;57 Сэр Эдвард Филлипс возвел Монтакут-Хаус в целомудренном стиле ренессанса; а сэр Фрэнсис Уиллоуби построил Воллатон-Холл. Уильям Сесил вложил часть своих доходов в огромный замок близ Стэмфорда, а его сын Роберт потратил почти столько же на Хэтфилд-Хаус, длинная галерея которого является одним из самых грандиозных интерьеров во всей архитектуре эпохи. Такие длинные галереи, расположенные на верхнем этаже, заменили в елизаветинских дворцах бревенчатый большой зал усадьбы. Великолепные дымоходы, массивная мебель из ореха или дуба, величественные лестницы, резные балюстрады и деревянные потолки придавали этим дворцовым покоям теплоту и достоинство, отсутствующие в более блестящих комнатах французских замков. Насколько нам известно, проектировщики этих дворцов первыми получили звание архитектора. Эпитафия Роберта Смитсона, создателя Воллатон-холла, называла его «архитектором», то есть мастером-строителем; теперь, наконец, великая профессия обрела свое современное имя.
Теперь и английское искусство стало личным, и человек накладывал на свои работы печать своего характера и своей воли. Иниго Джонс родился в Смитфилде в 1573 году и в юности проявил такие способности к дизайну, что граф отправил его в Италию (1600) изучать архитектуру эпохи Возрождения. Вернувшись в Англию (1605), он подготовил декорации многих масок для Якова I и его датской королевы. Он снова посетил Италию (1612–14) и вернулся оттуда энтузиастом классических архитектурных принципов, которые он изучал в английском переводе (1567?) Витрувия и которые он нашел иллюстрированными в зданиях Палладио, Перуцци, Санмичели и Сансовино в Венеции и Виченце. Он отверг аномальное смешение немецких, фламандских, французских и итальянских форм, которые преобладали в елизаветинской архитектуре; он предложил чистый классический стиль, в котором дорический, ионический и коринфский ордера должны были держаться отдельно или сочетаться в конгениальной последовательности и единстве.
В 1615 году его назначили генеральным землемером всех королевских строек. Когда банкетный зал во дворце Уайтхолл сгорел (1619), Джонсу поручили построить новый зал для короля. Он спланировал огромное скопление строений — в общей сложности 1152 фута на 874, - которое, если бы было завершено, дало бы британскому правителю более грандиозный дом, чем Лувр, Тюильри, Эскориал или Версаль. Но Джеймс предпочел однодневные попойки строительству на века; он ограничился новым банкетным залом, который, лишенный своего предназначения, представлял собой непритязательный фасад из классических и ренессансных линий. Когда архиепископ Лауд попросил Джеймса отремонтировать старый собор Святого Павла, архитектор совершил преступление, заключив готический неф в ренессансный экстерьер. К счастью, это сооружение было уничтожено во время Великого пожара 1666 года. Палладианские фасады Джонса постепенно вытеснили тюдоровский стиль, и он господствовал в Англии до середины XVIII века.
Джонс не только служил главным архитектором Карла I, но и научился любить этого незадачливого джентльмена так сильно, что, когда началась Гражданская война, он закопал свои сбережения в болотах Ламбета и бежал в Гемпшир (1643). Там его схватили солдаты Кромвеля, но отдали ему жизнь за 1045 фунтов стерлингов.58 Во время отсутствия в Лондоне он спроектировал загородный дом в Уилтшире для графа Пемброка. Фасад был прост в стиле ренессанс, но интерьер являл собой образец величия и элегантности; зал «двойной куб» размером шестьдесят на тридцать на тридцать футов был признан самой красивой комнатой в Англии.59 По мере того как королевские армии поглощали богатства аристократов, Джонс терял не только популярность, но и покровительство; он ушел в безвестность и умер в нищете (1651). Искусство спало, пока война переделывала правительство Англии.
VIII. ЕЛИЗАВЕТИНСКИЙ ЧЕЛОВЕК
Как мы можем понять елизаветинского англичанина по сравнению с якобы спокойным и молчаливым британцем нашей юности? Может ли быть так, что национальный характер зависит от места, времени и перемен? Между двумя эпохами и типами пролегли пуританство и методизм; столетия Итона, Хэрроу и Регби; а безрассудные завоеватели затихают, заняв верховную должность.
В целом, елизаветинский англичанин был отпрыском эпохи Возрождения. В Германии Реформация подавляла Ренессанс, во Франции Ренессанс отвергал Реформацию, в Англии эти два движения слились воедино. При Елизавете восторжествовала Реформация, при Елизавете — Ренессанс. Были и твердые — не безмолвные — пуритане, но не они задавали тон. Доминирующий человек эпохи был зарядом энергии, освобожденным от старых догм и запретов и еще не связанным новыми; безграничным в амбициях, жаждущим развития своих способностей, свободным в юморе, чувствительным к литературе, если она дышит жизнью, склонным к жестокости действий и речи, но борющимся, среди своей напыщенности, пороков и жестокости, за то, чтобы быть джентльменом. Его идеал витал между любезностью «Придворного» Кастильоне и безжалостным аморализмом «Князя» Макиавелли. Он восхищался Сидни, но стремился быть Дрейком.
Тем временем философия пробивалась сквозь трещины рушащейся веры, и лучшие умы эпохи были наиболее встревожены. Среди этого нестройного потока были ортодоксальные и консервативные души, робкие и нежные; были добрые люди, такие как Роджер Ашам, отчаянно проповедовавшие добродетели, которые служили прошлому. Но их студенты были в авантюрном настроении. Послушайте Габриэля Харви о Кембридже:
Евангелие преподается, а не изучается; христианский ключ холоден; нет ничего хорошего, кроме вменения; церемониальный закон на словах отменен; судебный на деле аннулирован; мораль действительно заброшена… Все любопытствуют о новостях, новых книгах, новых модах, новых законах… некоторые о новых небесах, и адах тоже… Каждый день свежие новые мнения: ересь в божественности, в философии, в человечности, в нравах… Дьявол не так ненавистен, как папа.60
Коперник потряс мир и заставил Землю кружиться в космосе. Джордано Бруно приехал в Оксфорд в 1583 году и рассказал о новой астрономии и бесконечных мирах, о солнце, умирающем от собственного жара, о планетах, распадающихся на атомарный туман. Поэты, такие как Джон Донн, чувствовали, как земля проседает у них под ногами.
В 1595 году Флорио начал публиковать свой перевод Монтеня; после этого ничто не было определенным, и сомнения стали воздухом, которым дышали люди; как Марлоу — Макиавелли, так Шекспир — Монтень. Пока мудрецы сомневались, молодые люди плели интриги. Если небеса казались затерянными в философских облаках, юность могла решиться высосать эту жизнь досуха и попробовать всю правду, какой бы смертоносной она ни была, всю красоту, какой бы мимолетной она ни была, всю власть, какой бы ядовитой она ни была. Так Марлоу задумал своих Фауста и Тамбурлейна.
Именно это переосмысление старых идей, это освобождение разума для страстного произнесения новых надежд и мечтаний сделало елизаветинскую Англию незабываемой. Какое нам было бы дело до ее политических соперничеств, религиозных споров, военных триумфов, жажды золота, если бы ее литература, ограничиваясь этими преходящими вещами, не озвучивала тоску, колебания и решения вдумчивых душ во все века? Все влияния того волнующего времени доходили до елизаветинского экстаза: завоевательные походы и открытия, расширившие земной шар, рынок и разум; богатство средних классов, увеличившее масштабы и цели предпринимательства; разоблачение языческой литературы и искусства; потрясения Реформации; отказ от папского влияния в Англии; теологические споры, которые невольно привели людей от догмы к разуму; образование и расширение аудитории для книг и пьес; долгий и выгодный мир, а затем волнующий вызов и захватывающая победа над Испанией; великое крещендо уверенности в силе и мысли человека: все это было стимулами, подтолкнувшими Англию к величию, теми зародышами, которые сделали ее великой благодаря Шекспиру. Теперь, после почти двух безмолвных столетий, прошедших со времен Чосера, она воспылала страстью к прозе и поэзии, драме и философии и смело выступила перед всем миром.