Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 21)

Этот юный галант, обладавший большим умом, чем богатством, и все же большим богатством, чем мудростью, не уступая никому в приятном самомнении, считал себя выше всех в честных условиях, так что считал себя настолько склонным ко всему, что не отдавал себя почти ни в чем.10

Заразился ли Лайли этой болезнью от итальянца Марини, испанца Гевары или ритора из Фландрии — вопрос спорный. Как бы то ни было, Лили принял этот вирус и передал его множеству елизаветинцев; он испортил ранние комедии Шекспира, подпортил «Эссе» Бэкона и придал слово языку.

Это была эпоха осознания слов. Габриэль Харви, наставник из Кембриджа, приложил все свое влияние, чтобы повернуть английскую поэзию от ударения и рифмы к классическим метрам, основанным на слоговых количествах. По его настоянию Сидни и Спенсер создали в Лондоне литературный клуб «Ареопаг», который некоторое время стремился вложить елизаветинскую жизненную силу в вергилианские формы. Томас Нэш пародировал «скачущие» гекзаметры Харви и буквально смеялся над ними в суде. Когда Харви добавил оскорбление к педантизму, осудив мораль друга Нэша Грина, он стал главной мишенью в памфлетной войне, которая принесла в Англию все ресурсы ренессансной язвительности.

Жизнь Роберта Грина подытожила тысячу карьер литературной богемы от Вийона до Верлена. Он учился в Кембридже вместе с Харви, Нэшем и Марлоу; там он проводил время среди «таких же развратников, как и он сам», с которыми «провел цвет своей юности».

Я утонул в гордыне; блуд был моим ежедневным занятием, а обжорство с пьянством — моим единственным наслаждением…Я был так далек от призывания Бога, что редко думал о Боге, но с большим удовольствием ругался и хулил имя Божие… Если я могу исполнить свое желание при жизни, то я доволен; пусть после смерти я изменюсь, как смогу…Я боялся судей судейских не более, чем судов Божиих».11

Он путешествовал по Италии и Испании, и там, по его словам, он «видел и практиковал такие злодейства, о которых и говорить-то противно». Вернувшись, он стал известной фигурой в лондонских тавернах, со своими рыжими волосами, острой бородкой, шелковыми чулками и личным телохранителем. Он женился и с нежностью писал о супружеской верности и блаженстве; затем он оставил жену ради любовницы, на которую потратил состояние жены. Из первых рук он описал искусство преступного мира в книге A Notable Discovery [uncovering] of Cozenage (1591) и предостерег сельских гостей Лондона от козней мошенников, карточных точильщиков, карманников, сводников и проституток; после чего преступный мир попытался убить его. Нас удивляет, что за жизнь, столь усердно посвященную пороку, он нашел время написать, с журналистской поспешностью и живостью, дюжину романов (в эвфуэстическом стиле), тридцать пять памфлетов и множество успешных пьес. Когда его бодрость и доходы пошли на убыль, он увидел смысл в добродетели и раскаялся так же красноречиво, как и согрешил. В 1591 году он опубликовал «Прощание с глупостью». В 1592 году он написал два важных трактата. В одном из них, «Высказывание для заносчивого придворного», он нападает на Габриэля Харви. В другом, Greene's Groatsworth of Wit Bought with a Million of Repentance, он нападал на Шекспира и призывал своих собратьев по разврату — видимо, Марлоу, Пила и Нэша — бросить грешить и присоединиться к нему в благочестии и раскаянии. 2 сентября 1592 года он отправил своей оставленной жене призыв возместить десять фунтов сапожнику, без милосердия которого «я бы погиб на улице».12 На следующий день в доме этого сапожника он умер — по словам Харви, от «избытка маринованной сельди и рейнского вина». Его хозяйка, простив ему долги за стихотворение, увенчала его голову лавровым венком и оплатила его похороны.13

Из всех елизаветинских памфлетистов друг Грина Том Нэш обладал самым острым языком и самой широкой аудиторией. Сын викария, уставший от приличий, Нэш окончил Кембридж и попал в лондонскую богему, намазывал хлеб пером и учился писать «так быстро, как только могла рыскать его рука». Он основал пикарескный роман в Англии, написав «Несчастного путешественника, или Жизнь Джека Уилтона» (1594). Когда Грин умер, а Харви обрушился на Грина и Нэша в «Четырех письмах», Нэш ответил серией памфлетов, кульминацией которых стал «Поедем с тобой в Саффрон Уолден» — место рождения Харви в 1596 году.

Читатели, веселитесь, ибо во мне нет ничего, что я мог бы сделать, чтобы вас развеселить… Это будет стоить мне падения, но я добьюсь, чтобы его выгнали из университета… прежде чем отдам его. Что вы дадите мне, когда я выведу его на сцену одного из самых главных колледжей Кембриджа?14

Харви пережил этот опыт, пережил богему и умер в возрасте восьмидесяти пяти лет в 1630 году. Нэш завершил пьесу своего друга Марлоу «Дидо», сотрудничал с Беном Джонсоном в «Острове собак» (1597), был обвинен в мятеже и погрузился в осторожную безвестность. В возрасте тридцати четырех лет (1601) он увенчал быстротечную жизнь ранней смертью.

III. ФИЛИПП СИДНИ: 1554–85 ГГ

Вдали от этой обезумевшей толпы Сидни безмятежно шел к еще более раннему концу. В Национальной портретной галерее Лондона он до сих пор стоит перед нами и кажется слишком хрупким для мужчины: стройное лицо, русые волосы и «ни капли лишнего здоровья», по словам Лангета;15 «чрезвычайно красив», — сказал Обри,16 «недостаточно мужественный, но… очень смелый». Некоторые ворчуны считали его несколько напыщенным17 и считали, что он довел совершенство до крайности; только героический конец принес ему прощение за его достоинства.

Но кто бы не гордился тем, что его матерью была леди Мэри Дадли, дочь герцога Нортумберленда, правившего Англией при Эдуарде VI, а отцом — сэр Генри Сидни, лорд-президент Уэльса и трижды лорд-депутат Ирландии, а христианское имя он получил от испанского короля Филиппа II, ставшего его крестным отцом? Часть его быстротечной жизни прошла в просторном доме Пенсхерст Плейс, чьи дубовые потолки, стены с картинами и хрустальная люстра являются одними из самых прекрасных реликвий того времени. В возрасте девяти лет он был назначен настоятелем церковного прихода, который приносил ему шестьдесят фунтов в год. В десять лет он поступил в школу Шрусбери, которая находилась недалеко от замка Ладлоу, резиденции его отца, лорда-президента Уэльса. Одиннадцатилетнему мальчику сэр Генри написал любящие слова мудрости.18

Филипп хорошо усвоил эти уроки и стал любимцем своего дяди Лестера и друга отца Уильяма Сесила. После трех лет обучения в Оксфорде он был отправлен в Париж в качестве второстепенного члена английской миссии. Он был принят при дворе Карла IX и стал свидетелем резни святого Варфоломея. Он неторопливо путешествовал по Франции, Нидерландам, Германии, Богемии, Польше, Венгрии, Австрии и Италии. Во Франкфурте он завязал дружбу на всю жизнь с Юбером Ланге, одним из интеллектуальных лидеров гугенотов; в Венеции его портрет написал Паоло Веронезе; в Падуе он впитал традиции петраркианского сонета. Вернувшись в Англию, он был принят при дворе и почти два года танцевал при королеве, но на время лишился ее благосклонности, выступив против ее предполагаемого брака с герцогом Аленсонским. Он обладал всеми рыцарскими качествами — гордостью, мастерством и храбростью на турнирах, учтивостью при дворе, честью во всех делах и красноречием в любви. Он изучал «Придворного» Кастильоне и старался в своем поведении следовать идеалу джентльмена, заложенному этим нежным философом, а другие брали пример с Сидни. Спенсер называл его «президентом благородства и рыцарства».

Аристократия, которая раньше презирала грамотность, теперь писала стихи и терпела, когда к ним приходили поэты, — это было признаком времени. Сидни, хотя и не был богат, стал самым активным литературным меценатом своего поколения. Он помогал Кэмдену, Хаклюйту, Нэшу, Харви, Донну, Дэниелу, Джонсону и, прежде всего, Спенсеру, который благодарил его как «надежду всех ученых людей и покровителя моей юной музы».19 Было совершенно неуместно, чтобы Стивен Госсон посвятил Сиднею свою «Школу злоупотреблений» (1579), титульный лист которой описывает ее как «приятную инвективу против поэтов, волынщиков, игроков, шутов и тому подобных гусениц содружества». Сидни взял в руки перчатку и написал первую из елизаветинских классических книг — «Защиту поэзии» (The Defence of Poesy).

Взяв пример с Аристотеля и итальянских критиков, он определил поэзию как «искусство подражания… представляющее, подделывающее или изображающее… говорящую картину», призванную «учить и радовать».2 °Cтавя мораль гораздо выше искусства, он оправдывал искусство как обучение морали на наглядных примерах:

Философ… и историк… хотели бы достичь цели, один — наставлениями, другой — примером; но оба, не имея ни того, ни другого, останавливаются. Ибо философ, излагающий с помощью колючих аргументов голые правила [морали], так труден в изложении и так туманен для восприятия, что тот, кто не имеет другого проводника, кроме него, будет плутать в нем до старости, прежде чем найдет достаточную причину быть честным. Ибо его знания настолько основаны на абстрактном и общем, что счастлив тот человек, который может его понять… С другой стороны, историк, не имея наставлений, привязан не к тому, что должно быть, а к тому, что есть… что его пример не влечет за собой никаких необходимых следствий, а значит, и менее плодотворного учения».