Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 175)

Воодушевленный таким образом, Галилей снова отправился в Рим (1 апреля 1624 года), надеясь обратить нового Папу к идеям Коперника. Урбан принял его радушно, дал ему шесть продолжительных бесед и множество подарков, выслушал аргументы Коперника, но отказался снять запрет инквизиции. Галилей вернулся во Флоренцию, утешенный признанием Урбана великому герцогу: «Долгое время мы питали отеческую любовь к этому великому человеку, чья слава сияет на небесах и шествует по земле».109 В 1626 году Галилея обрадовало назначение его ученика Бенедетто Кастелли математиком при папе, а другого ученика, отца Никколо Риккарди, — главным цензором прессы. Теперь он поспешил завершить свой главный труд — изложение систем Коперника и антикоперника. В мае он отвез рукопись в Рим, показал ее папе и получил церковный импримат на публикацию при условии, что предмет будет рассматриваться как гипотеза. Вернувшись во Флоренцию, Галилей переработал книгу и выпустил ее (февраль 1632 года) под длинным названием: Dialogo… dei due massimi sistemi del mundo-Dialogue of G. G…. Where, in meetings of Four Days, Are Discussed the Two Chief Systems of the World, Ptolemaic and Copernican, Indeterminately Proposing the Philosophical and Natural Arguments, as well on one side as on the other.

Книга могла бы принести Галилею меньше горя и славы, если бы не ее начало и конец. Как сказано в предисловии, «для взыскательного читателя»:

Несколько лет назад в Риме был опубликован спасительный эдикт, который, чтобы предотвратить опасные тенденции нашего века, налагал разумное молчание на пифагорейское мнение о том, что Земля движется. Нашлись и те, кто дерзко утверждал, что этот указ возник не в результате разумного исследования, а в результате не слишком хорошо информированной страсти. Приходилось слышать жалобы на то, что советники, совершенно не сведущие в астрономических наблюдениях, не должны подрезать крылья размышляющим интеллектуалам необдуманными запретами.110

Это, по сути, должно было предупредить читателя, что форма диалога — это уловка, чтобы ускользнуть от инквизиции. В диалоге два персонажа, Сальвиати и Сагредо — имена двух самых близких друзей Галилея, — защищают систему Коперника; третий персонаж, Симпличио, отвергает ее, но с прозрачной софистикой. В конце работы Галилей почти дословно вкладывает в уста Симпличио утверждение, на добавлении которого настаивал Урбан VIII: «Бог всемогущ, поэтому для него все возможно; следовательно, приливы и отливы не могут быть приведены в качестве необходимого доказательства двойного движения Земли, не ограничивая всеведения Бога». На что Сальвиати саркастически замечает: «Восхитительный и поистине ангельский аргумент».111

Иезуиты, некоторые из которых были грубо обойдены в «Диалоге» (идеи Шейнера были названы «тщетными и глупыми»), указали Папе на то, что его заявление было вложено в уста персонажа, который на протяжении всей книги был представлен как простак. Урбан назначил комиссию для изучения работы; она сообщила, что Галилей отнесся к системе Коперника не как к гипотезе, а как к факту, и что он добился имприматуры путем ловкого введения в заблуждение. Иезуиты прозорливо добавили, что доктрины Коперника и Галилея более опасны для Церкви, чем все ереси Лютера и Кальвина. В августе 1632 года инквизиция запретила дальнейшую продажу «Диалога» и приказала конфисковать все оставшиеся экземпляры. 23 сентября она вызвала Галилея на в Рим к своему комиссару. Его друзья ссылались на его шестьдесят восемь лет и многочисленные недуги, но безрезультатно. Его дочь, теперь уже ревностная монахиня, посылала ему трогательные письма, умоляя подчиниться Церкви. Великий герцог посоветовал ему подчиниться, предоставил великокняжеское кресло и договорился с флорентийским послом, чтобы тот поселил его в посольстве. Галилей добрался до Рима 13 февраля 1633 года.

Прошло два месяца, прежде чем инквизиция вызвала его в свой дворец (12 апреля). Его обвинили в том, что он нарушил обещание подчиниться декрету от 26 февраля 1616 года, и призвали признать свою вину. Он отказался, заявив, что представил гипотезу Коперника только как гипотезу. До 30 апреля его держали в качестве узника во дворце инквизиции. Там он заболел. Его не подвергали пыткам, но, возможно, заставили опасаться их. При повторном представлении комиссии он смиренно признался, что изложил доводы в пользу Коперника сильнее, чем против него, и предложил исправить это в дополнительном диалоге. Ему разрешили вернуться в дом посла. 10 мая его снова освидетельствовали; он предложил покаяться и просил учесть его возраст и нездоровье. На четвертом допросе (21 июня) он подтвердил, что после указа 1616 года «все сомнения исчезли из моего ума, и я придерживался и до сих пор придерживаюсь мнения Птолемея — что земля неподвижна, а солнце движется — как абсолютно истинного и неоспоримого».112 Инквизиция возразила, что из диалогов Галилея ясно, что он принимает Коперника; Галилей настаивал, что с 1616 года он был противником Коперника. Папа поддерживал связь с экзаменом, но не присутствовал на нем лично. Галилей надеялся, что Урбан VIII придет ему на помощь, но Папа отказался вмешиваться. 22 июня инквизиция объявила его виновным в ереси и неповиновении; предложила ему отпущение грехов при условии полного отречения; приговорила его к «заключению в тюрьме этой Святой канцелярии на срок, определяемый по нашему желанию», и предписала в качестве наказания ежедневное чтение семи покаянных псалмов в течение следующих трех лет. Его заставили встать на колени, отречься от теории Коперника и добавить:

С искренним сердцем и нелицемерной верой я отрекаюсь, проклинаю и отвращаюсь от упомянутых заблуждений и ересей, и вообще от всех других заблуждений и ересей, противоречащих… Святой Церкви, и клянусь, что никогда впредь не буду говорить или утверждать ничего такого… что может вызвать подобное подозрение в отношении меня; и что если я буду знать какого-либо еретика или кого-либо, подозреваемого в ереси, я донесу на него в эту Святую Канцелярию…Да поможет мне Бог и эти Его Святые Евангелия, к которым я прикасаюсь своими руками».113

Приговор был подписан семью кардиналами, но не получил папской ратификации.114 История о том, что, выходя из зала суда, Галилей вызывающе пробормотал: «Eppur si muove!» (И все же она движется!), является легендой, возникшей не ранее 1761 года.115 После трех дней пребывания в тюрьме инквизиции ему было разрешено, по приказу Папы, отправиться на виллу великого герцога в Тринита-деи-Монти в Риме; через неделю его перевели в комфортабельные покои во дворце его бывшего ученика, архиепископа Асканио Пикколомини, в Сиене. В декабре 1633 года ему разрешили переехать на собственную виллу в Арчетри, недалеко от Флоренции. Формально он все еще оставался узником, и ему было запрещено выходить за пределы своей территории, но он мог свободно продолжать свои занятия, обучать учеников, писать книги и принимать посетителей — в 1638 году к нему приехал Мильтон. Его дочь-монахиня переехала жить к нему и взяла на себя наказание читать псалмы.

Очевидно, он был сломленным человеком, побежденным и униженным Церковью, которая считала себя хранительницей веры, надежд и морали человечества. Его отречение после месяцев заключения и дней допросов, которые могли бы сломить разум и волю молодого воина, было простительно старику, помнившему сожжение Бруно за тридцать три года до этого. Но на самом деле он не был побежден. Его книга разошлась по Европе в дюжине переводов, и его книга не отказалась от своих слов.

Он утешил свое горе в Сиене и Арчетри, подведя итог своим физическим исследованиям в другом крупном труде — «Диалоги… о двух новых науках» («Discorsiedimostraúoni matematiche intorno a due nuove scienze»). Поскольку итальянская пресса была закрыта для него из-за его осуждения, он вел тайные переговоры с иностранными печатниками, и в конце концов фирма «Эльзевир» выпустила книгу в Лейдене в 1638 году. Она получила признание во всем ученом мире, поскольку подняла науку механики на более высокий уровень, чем когда-либо прежде. После ее публикации он продолжал готовить дополнительные диалоги, в которых изучал механику ударных инструментов и обосновывал второй закон движения Ньютона. «В последние дни своей жизни, — говорит его первый биограф, — среди тяжелых физических страданий, его ум был постоянно занят механическими и математическими проблемами».116 В 1637 году, незадолго до того, как его зрение стало ослабевать, он сообщил о своем последнем астрономическом открытии — либрации Луны — колебаниях той стороны Луны, которая всегда обращена к Земле. А в 1641 году, за несколько месяцев до смерти, он объяснил своему сыну план создания маятниковых часов.

Портрет, написанный Сустермансом в Арчетри (сейчас находится в галерее Питти), — воплощение гения: огромный лоб, драчливые губы, ищущий нос, проницательные глаза; это одно из самых благородных лиц в истории. Глаза потеряли зрение в 1638 году, возможно, от слишком напряженного взгляда. Он утешал себя мыслью, что ни один человек со времен Адама не видел так много, как он. «Эта вселенная, — говорил он, — которую я расширил в тысячи раз… теперь сжалась до узких пределов моего собственного тела. Так нравится Богу, так должно нравиться и мне».117 В 1639 году, страдая от бессонницы и сотни болей, он получил от инквизиции разрешение посетить Флоренцию под строгим надзором, чтобы повидаться с врачом и послушать мессу. Вернувшись в Арчетри, он диктовал Вивиани и Торричелли и играл на лютне, пока его слух тоже не ослаб. 8 января 1642 года, в возрасте почти семидесяти восьми лет, он умер на руках своих учеников.