Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 157)

Население росло, а производство отставало, и несчастье граничило с революцией. Во всех странах, кроме Саксонии и Баварии, крестьяне были загнаны в крепостную зависимость. В Померании, Бранденбурге, Шлезвиге, Гольштейне и Мекленбурге крепостное право было установлено законом в 1616 году или вскоре после него.16 «В какой немецкой земле, — спрашивал один писатель в 1598 году, — немецкий крестьянин все еще пользуется своими старыми правами? Где он может пользоваться общими полями, лугами или лесами? Где есть хоть какой-то предел феодальных повинностей или податей? Где у крестьянина свой собственный суд? Боже, сжалься над ним!»17 Многие крестьяне шли работать в недра земли, но прибыль и реальная заработная плата в горнодобывающей промышленности снижались по мере того, как американское серебро ввозилось в Германию, чтобы конкурировать с металлом, добываемым с большим трудом из истощенных жил. В городах старое товарищество гильдий уступило место эксплуатации подмастерьев (поденных рабочих) мастерами. В некоторых отраслях рабочий день начинался в 4 утра и заканчивался в 7 вечера, с «перерывами на пиво»; в 1573 году гильдия мангальщиков установила девяностодвухчасовую неделю.18 Уже в 1579 году мы слышим о забастовках против текстильного оборудования в Германии.19 Для того чтобы нищета стала беспрецедентной, нужна была только война.

III. НРАВЫ И МАНЕРЫ

Если верить моралистам этого полувека, предшествовавшего войне, моральная картина была столь же мрачной, как и экономическая. Учителя жаловались, что присылаемые к ним подростки были не христианами, а варварами. «Люди так плохо воспитывают своих детей, — писал Маттиас Бреденбах в 1557 году, — что для бедных школьных учителей становится очевидным… что они вынуждены считаться… с дикими животными».20 «Всякой дисциплине, похоже, пришел конец», — писал другой в 1561 году; «ученики неподатливы и наглы до крайности».21 В большинстве университетских городов горожане не решались выходить на улицу по ночам, опасаясь студентов, которые в некоторых случаях нападали на них с открытыми ножами.22 «Главной причиной общей испорченности студентов, — заявил Натан Читерензин в 1578 году, — несомненно, является упадок домашнего обучения….. Теперь, когда мы сбросили с себя ярмо древних законов и уставов… неудивительно, что мы находим среди большей части нашей молодежи такую разнузданную разнузданность, такое хамское невежество, такую неуправляемую наглость, такое ужасное безбожие».23 Другие считали, что «не последнюю роль среди причин, по которым молодежь впадает в безнравственность и распутство, играют комедии, зрелища и пьесы».24

Что касается взрослых, то проповедники называли их ссорящимися лицемерами, обжорами, пьяницами и прелюбодеями.25 Пастор Иоганн Куно жаловался в 1579 году: «Разного рода пороки теперь настолько распространены, что их совершают без стыда, более того, люди даже хвастаются ими по-содомитски; самые грубые, самые непристойные грехи стали добродетелями….. Кто теперь считает грехом обычную блудницу?»26 Пастор Бартоломаус Рингвальт в 1585 году считал, что это были «последние и худшие времена, которые наступили для мира».27 Сквернословие было почти повсеместным среди мужчин, независимо от вероисповедания.28 У клеветы был свой праздник. «Мой управляющий, — писал граф Ольденбургский в 1594 году, — жаловался мне на то, как д-р Пецель из Бремена в одной из своих книг оскорбил и оклеветал его, утверждая, что он проводит свои дни в обжорстве, пьянстве и разврате, что он… волк, пожирающий овец, змей, козел, аборт… и что от него нужно избавиться либо повешением, либо утоплением, либо тюремным заключением, либо колесом, либо мечом». Придворный проповедник курфюрста Саксонии обнаружил, что «почти по всей Германии распространяются ложные сведения о том, что я зарабатываю большие позолоченные кубки на спичках, что… я так наливаюсь вином, что… меня приходится подпирать, класть на повозку и везти, как пьяного теленка или свиноматку».29

Еда и питье были основными отраслями промышленности. Половина дня зажиточного немца уходила на передачу съестных припасов от одного конца его анатомического тела к другому. Бюргеры гордились своими аппетитами, которые, как и одежда их женщин, служили предвестниками их процветания. Один циркач прославился на всю страну, съев за один прием пищи фунт сыра, тридцать яиц и большую буханку хлеба, после чего упал замертво. Ужины, длившиеся по семь часов, с четырнадцатью тостами, не были редкостью. Свадьбы во многих случаях были буйством гурманства и опьянения. Один веселый принц подписывал свои письма «Valete et inebriamini» (Будь здоров и напейся). Саксонский курфюрст Кристиан II напился до смерти в возрасте двадцати семи лет. Общество воздержания боролось со злом, но его первый президент умер от пьянства.30 Утверждалось, что обжорство сокращает срок жизни. Эразм Винтер сказал в 1599 году: «Из-за неумеренного питания и питья сейчас мало стариков, и мы редко видим мужчину тридцати или сорока лет, который не страдает от какой-нибудь болезни, будь то камень, подагра, кашель, чахотка или что-либо другое».31

Мы не должны принимать эти жалобы современников слишком серьезно. Вероятно, большинство людей были трудолюбивыми, многострадальными и буквально богобоязненными; но в истории, как и в журналистике, добродетель не делает новостей, что доказывает ее обычность. Жены мещан жили в скромном домашнем уединении, поглощенные сотней обязанностей, которые не оставляли времени на более тяжкие грехи, чем сплетни; а многие женщины из высших классов, как Анна, жена курфюрста Августа I Саксонского, были образцами добросовестной преданности своим семьям. В той неспокойной Германии были и приятные стороны: любовь к детям и дому, щедрое гостеприимство, зажигательные танцы и хорошая музыка, веселые игры и праздники. Первая в истории рождественская елка была установлена в 1605 году в Германии; именно немцы окружили праздник Рождества Христова живописными реликвиями своего языческого прошлого.

Танцы и народные песни порождали формы инструментальной музыки, и гимны перерастали в массивные хоралы. Органы становились памятниками архитектуры; клавесины, лютни и другие инструменты сами по себе были продуктами любовного искусства; гимны, особенно в Богемии, иногда были великолепно украшены. Протестантские гимны часто были дидактическими или полемическими, жертвуя нежностью средневековых священных песен, но протестантские хоралы уже указывали на Иоганна Себастьяна Баха. Музыкальное образование было обязательным в школах всех вероисповеданий; «кантор», то есть профессор музыки, занимал в схоластической иерархии место только после ректора или директора. Органисты тогда были так же знамениты, как сейчас пианисты; Якоб Хандль пользовался большим авторитетом в Праге, а братья Хасслеры — Ганс, Каспар и Якоб — радовали прихожан, часто своими собственными сочинениями, в Дрездене, Нюрнберге и Праге. Музыкальные способности, как правило, передавались в семьях, но не по мистической наследственности, а по домашней заразе; так что целый ряд Шульцев носил фамилию Праэториус. Михаэль Праэториус написал не только тома о музыке, но и, в своей «Syntagma musicum» (1615–20), основательную и научную энциклопедию музыкальной истории, инструментов и форм.

Великим представителем этой эпохи и области был Генрих Шютц, единодушно признанный отцом современной немецкой музыки. Он родился в саксонской семье в 1585 году, ровно за столетие до Баха и Генделя, и создал музыкальные формы и дух, которые эти люди довели до совершенства. В двадцать четыре года он отправился в Венецию, где учился у Джованни Габриэли. Вернувшись в Германию, он колебался между музыкой и юриспруденцией, но в конце концов устроился музыкальным директором при дрезденском дворе Иоанна Георга, курфюрста Саксонии. Начиная с 1618 года он создавал хоровые композиции, которые по манипуляциям и контрасту хоров, сольных голосов и инструментов полностью подготовили многочисленных Бахов. Впервые тяжелый немецкий хоровой контрапункт был объединен и облегчен более мелодичным «концертным» стилем, в котором сочетались голоса и инструменты. В честь свадьбы дочери курфюрста (1627) Шютц написал первую немецкую оперу «Дафна», основанную на одноименной опере Пери, исполненной во Флоренции за тридцать три года до этого. Вторая поездка в Италию заставила Шютца уделить больше внимания соло и инструментам в «Священной симфонии» (1629), положив на музыку латинские тексты из Псалмов и Песни Песней. В 1631 году Саксония стала театром военных действий, и Шютц скитался от двора к двору, даже в Данию, в поисках хоров и хлеба; только в 1645 году он вновь обосновался в Дрездене. В том же году он создал стиль немецкой страстной музыки, написав ораторию «Семь слов с креста»; здесь он подал пример того, что слова одного персонажа должны звучать одним и тем же голосом, а предшествовать или следовать за голосом должны те же напряжения в инструментах; Бах перенял этот метод в «Страстях по Матфею». Снова открывая новые пути, Шютц опубликовал в 1657 году Немецкие концерты-кантаты, которые ставят его вместе с Кариссими в один ряд с основоположниками драматической оратории. Его Рождественская оратория (1664) установила для Баха еще одну планку, на которую он должен был ориентироваться. Годом позже он достиг зенита в «Страстях и смерти Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа», сурово написанной для одних только голосов и лишенной арий. Вскоре после этого он потерял слух. Он удалился в уединение своего дома и умер в возрасте восьмидесяти семи лет, положив на музыку отрывок из 119-го псалма: «Уставы Твои были песнями моими в доме странствия моего».