Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 154)

Шарден отметил сокращение численности населения в свое время и приписал это

Во-первых, несчастная склонность персов совершать этот отвратительный грех против природы с обоими полами.

Во-вторых, неумеренная роскошь [сексуальная свобода] этой страны. Женщины там начинают заводить детей рано и продолжают плодиться недолго, а как только им переваливает за тридцать, на них смотрят как на стариков и пенсионеров. Мужчины также начинают посещать женщин слишком рано и в таком избытке, что, хотя они наслаждаются несколькими, у них никогда не бывает больше детей от этого. Есть также множество женщин, которые делают себе аборты и принимают средства против беременности, потому что [когда] они уже три или четыре месяца не имеют ребенка, их мужья уходят к другим женщинам, считая… неприличным ложиться с женщиной, которая так далеко зашла».39

Несмотря на многоженство, было много проституток. Пьянство было широко распространено, хотя магометанский закон запрещал вино. Кофейни были нарасхват; растение получило свое европейское название от его арабского названия — qahwah.40 Чистота была более характерна для людей, чем для речи; бани были многочисленны и иногда художественно украшены, но в них было много сквернословия и непристойностей.41 Тавернье называл их «великими развратниками и льстецами», и они были склонны к обману, сообщает Шарден, но добавляет, что «это самый добрый народ в мире», терпимый и гостеприимный, с «самыми привлекательными манерами, самым покладистым нравом, самыми гладкими… языками… в общем, самый цивилизованный народ Востока».42 Они любили музыку, и обычно их поэты пели сочиненные ими стихи.

Мы можем судить о совершенстве персидских поэтов по их популярности при дворе Моголов в Дели, но ни один из них в этот период не нашел Фицджеральда, который бы переложил их для западного слуха. Мы узнаем, что Урфи из Шираза был на вершине персидской поэзии в шестнадцатом веке; он считал себя, по крайней мере, выше Са'ди; но кто из нас, провинциалов, когда-либо слышал о нем? Его стихи нравились больше, чем он сам, как мы узнаем от «друзей», которые пришли, чтобы насладиться его смертельной болезнью:

Мое тело впало в это состояние, и мои красноречивые друзья стоят, как кафедра, вокруг моей кровати и подушки. Один проводит рукой по бороде и выгибает шею, говоря: «О жизнь отца твоего! Для кого удача постоянна? Не следует стремиться к знатным званиям и богатству; где империя Джамшида и имя Александра?» Другой, с мягким голосом и печальной речью, начинает, рисуя свои рукав, закрывающий его влажные глаза: «О жизнь моя! У всех есть эта дорога, по которой они должны уйти; Мы все путники в дороге, и время несет всадников вперед». Другой, украшая свою речь более гладкими словами, говорит: «… «Соберись… да не смущается сердце твое, ибо Я с одной целью — собрать твои стихи и прозу. После копирования и исправления я составлю введение как ларец с жемчугом в подтверждение твоих требований»… Пусть Бог… снова даст мне здоровье, и ты увидишь, что Я изолью гнев на головы этих жалких лицемеров!43

Соперником Урфи в рифмоплетстве был Саиб из Исфахана. Он последовал моде на переселение в Дели, как французские и фламандские художники того времени отправились в Рим. Но через два года он вернулся в Исфахан и стал поэтом-лауреатом при шахе Аббасе II (1642–66). Он был в некотором роде философом, плодовитым на фрагменты размеренной мудрости:

Все эти разговоры о неверности и религии в конце концов приводят к одному месту; Сон — это один и тот же сон, только толкования разные… Лекарство от неприятной конституции мира — игнорировать ее; Здесь бодрствует тот, кто погружен в тяжелый сон… Волна не знает истинной природы моря; Как временное может постичь вечное?… Единственное, что меня беспокоит в связи с Днем воскресения, это следующее, Тому придется вновь взглянуть на лица человечества.44

Если музыка персидской поэзии ускользает от нас, то наслаждение искусством Сефевидов нам не чуждо, ведь здесь звучит речь, которую могут понять все. Мастерство, тонкость и вкус, формировавшиеся в Иране на протяжении двух тысяч лет, в архитектуре, гончарном деле, иллюминации, каллиграфии, резьбе по дереву, работе по металлу, текстиле, гобеленах и коврах, которые сегодня являются одними из призов музеев мира. Лучшая архитектура эпохи, как мы уже отмечали, была создана при Аббасе I в Исфахане. Там второй из его рода построил Талар Ашраф (1642); и там же, в сумерках Сефевидов, шах Хусейн возвел Медресе Мадар-и-Шах — Колледж Матери Шаха — который лорд Керзон назвал «одной из самых величественных руин в Персии».45 Но и другие города могли похвастаться новыми архитектурными достижениями: Медресе-и-Хан в Ширазе, великий мавзолей Кваджа Раби в Мешхеде, ныне разрушенная, но все еще прекрасная святыня Кадам-Гах в Нишапуре и Голубая мечеть в Эривани.

Шах Аббас I основал в Исфахане академию живописи, где студенты должны были, в рамках своей дисциплины, копировать знаменитые миниатюры, в которых красота дизайна и тонкость рисунка преобладали над сюжетами и фигурами. Теперь — очевидно, под европейским влиянием — светские художники позволили себе отступить от ортодоксального магометанского обычая, создав миниатюры, в которых главной темой была человеческая фигура. Здесь последовательность перевернула итальянскую: в живописи Ренессанса пейзаж сначала игнорировался, потом стал случайным фоном, затем (возможно, по мере того, как индивидуализм падал под влиянием Контрреформации) преобладал над фигурами; но в исламской живописи человеческая фигура сначала исключалась, затем допускалась как случайная, и только на поздних этапах (возможно, по мере роста индивидуализма с богатством) она стала преобладать в оформлении. Так, в «Сокольничем46 знатный человек в зеленой одежде держит на запястье птицу на фоне золотых цветов; а в «Поэте, сидящем в саду47 в каждой детали прослеживается характерная персидская элегантность. Другим новшеством стала настенная живопись, пример которой мы видели в Чихил Сутун. Но великие мастера по-прежнему посвящали себя главным образом украшению Корана или иллюстрированию таких литературных классиков, как «Шахнаме» Фирдоуси или «Гулистан» Са'ди, который Мавлана Хасан из Багдада украсил жидким золотом.

Вершиной живописи второго периода Сефевидов стал Риза-и-Аббаси, который в благодарность за королевское покровительство добавил к своему имени имя шаха. На протяжении целого поколения его слава была ярче, чем у Бихзада. После него искусство пришло в упадок; чувствительность художника, изысканность и тонкость его замысла перешли в женоподобную чрезмерность. Тем временем персидский стиль, испытавший на себе китайское влияние, в свою очередь отразился на миниатюрной живописи при дворе Моголов и даже на их архитектуре. Груссе считал, что Тадж-Махал был «всего лишь новой главой в искусстве Исфахана».48

Каллиграфия все еще оставалась одним из главных искусств в Персии; Мир Имад был почти так же любим шахом Аббасом за его тщательные копии старых рукописей, как Риза-и-Аббаси за его миниатюры. Книги ценились как за их форму, так и за содержание; красивый переплет радовал глаз и осязание не меньше, чем изящная ваза. Художники подписывали обложки с такой же гордостью, как и картины; так, на кожаном переплете начала XVII века с золотым тиснением стоит надпись «работа Мухаммада Салиха Табризи»;49 А обложка из папье-маше, покрытая лаком, подписана «Али Риза» и датирована 1713 годом.50 Оба предмета соблазнительно красивы.

В персидских городах бросаются в глаза расписные изразцы, расположенные рядом с куполами или на них; их возраст вызывает удивление перед керамическим искусством, которое могло придать такой блеск и долговечность. Это увековечивание цвета путем глазурования его огнем было старым умением в Персии; глазурованные плитки Ахеменидских Суз (400 г. до н. э.) уже были совершенны в своем роде. Сплавы золота, серебра, меди и других металлов сплавлялись для получения более блестящих цветов, особенно рубиново-красного и бирюзово-голубого; двойной обжиг закалял глину и глазурь от воздействия веков. Армяне, вероятно, нанимали персидских гончаров для изготовления плитки в христианской церкви в Джульфе — такой же тонкой по дизайну, как миниатюра. Еще более красивы расписные плитки из коллекции Кеворкяна, приписываемые Исфахану и второй половине семнадцатого века.51

Гончары продолжали в Исфахане, Кашане и других местах изготавливать блестящую посуду — бутылки, чаши, вазы, тарелки, флажоны, кубки, расписанные глазурью разных цветов по разным грунтам. Мозаичный фаянс стал излюбленным материалом для покрытия стен мечетей и дворцов. Шах Аббас импортировал китайский фарфор, и его гончары пытались копировать его, но им не хватало точных грунтов и навыков. Опять же по настоянию правителя в Исфахане и Ширазе были предприняты попытки соперничать с венецианским стеклом. Металлисты преуспели в резьбе и инкрустации латуни; хороший пример, датированный 1579 годом, — персидский подсвечник в музее Метрополитен. В Эрмитаже в Ленинграде хранятся золотые ножны для сабли, инкрустированные крупными изумрудами тонкой огранки.

Текстиль был одной из главных отраслей промышленности и искусства. Дизайнеры, ткачи и красильщики занимали большую часть Исфахана и исчислялись тысячами. Их изделия составляли основу экспортной торговли, обеспечив Персии мировую славу благодаря атласам, бархатам, тафтам, вышивкам и шелкам. Когда Аббас желал преподнести особый подарок, он обычно выбирал какой-нибудь шедевр персидских ткачей; «Количество одежд, которые он таким образом дарит, бесконечно», — сообщал Шарден.52 По торжественным случаям шаха и его двор одевали в шелка и парчу, красота которых, как показалось Шардену, не знает себе равных ни в одном придворном костюме Европы. «Искусство крашения, — писал он, — в Персии, похоже, было более совершенным, чем в Европе, их цвета гораздо более прочные и яркие и не так быстро выцветают».53 Кашанский бархат не имел себе равных нигде; некоторые его фрагменты хранятся среди трофеев в музеях Бостона, Нью-Йорка, Сан-Франциско и Вашингтона. Одним из призов, захваченных христианскими войсками при отступлении турок из Вены (1683 г.), был ковер из парчового шелкового бархата, изготовленный, по-видимому, в Исфахане при шахе Аббасе.54