Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 153)

Будучи осведомленным о том, что Западная Европа была благодарна ему за то, что он не давал туркам покоя на Востоке, шах Аббас отправил сэра Энтони Шерли и других с миссиями по установлению отношений с христианскими правительствами и открытию экспорта персидского шелка, свободного от турецких посредников. Когда европейские посланники приезжали в Исфахан, он размещал их на широкую ногу и предоставлял им полную религиозную свободу. Захватив в турецких походах пять тысяч армян, он не обратил их в рабство, а позволил им развить свой собственный центр в Джульфе, недалеко от Исфахана; он извлекал выгоду из их коммерческой активности и ловкости. Там они построили собственную церковь и украсили ее смесью христианской иконографии и мусульманского декора. Иногда Аббас обыгрывал идею объединения всех религий в одну и «установления мира на небе и на земле».26 В более реалистичных настроениях он использовал шиитский пыл персов как средство поддержания национального духа. Он поощрял свой народ совершать паломничество в Мешхед как Мекку персидского ислама, а сам прошел восемьсот миль от Исфахана до Мешхеда, чтобы принести свои поклонения и дары.

Поэтому архитектура, которой он украсил Исфахан, была в основном религиозной; подобно средневековой церкви на Западе, он превращал гроши бедняков в храмы, чье величие, красота и покой были предметом всеобщей гордости и достояния. Самым впечатляющим сооружением в новой столице стал Масджид-и-Шах, который Аббас построил в 1611–29 годах. Майдан — это его величественная площадь и подход к ней; кажется, что вся площадь ведет к этому объемлющему порталу. Сначала взор привлекают фланкирующие минареты и их лакеи с нависающими башенками, с которых муэдзин возвещает о единстве Бога; затем великолепный фаянс, покрывающий раму портала, и фриз с надписью, предлагающий эту святыню в дар Аббаса Аллаху; в Персии даже алфавит — это искусство. Внутри арки на стенах громоздятся сталактиты, усыпанные белыми цветами. Затем внутренний двор, открытый солнцу; далее через арки в святилище под большим куполом. Стоит выйти наружу, чтобы еще раз изучить купол, его величественные куфические надписи, его вздымающуюся и в то же время изящную форму, облицованную эмалированными плитками синего и зеленого цвета, струящимися арабесками по лазурному основанию. Несмотря на враждебность времени, это «и сейчас одно из самых красивых зданий в мире».27

Менее величественной, более изящной является мечеть, которую шах Аббас возвел (1603–18) в честь своего святого тестя, Масджид-и-Шейх-Лутф-Аллах: элегантный портал, святилище и михраб изысканного фаянса, но, прежде всего, интерьер невероятной красоты — арабески, геометрические фигуры, цветы и свитки в идеальном, едином дизайне. Это абстрактное искусство, но с логикой, структурой и последовательностью, которые предлагают уму не обескураживающий хаос, а разумный порядок и душевный покой.

На восточной стороне майдана шах построил открытый трон под большой аркой, Ала Капи, или Возвышенный портал; там он давал аудиенции или наблюдал за скачками или матчами по поло на майдане. III За этими воротами располагались королевские сады, в которых находилось несколько дворцов, использовавшихся шахом для особых целей. Один из них сохранился, сильно потрепанный временем: Чихил Сутун (Сорок колонн), зал для аудиенций и тронный зал, поддерживаемый двадцатью платановыми колоннами, облицованными зеркальным стеклом, и длинной галереей, украшенной масляными картинами, изображающими события из жизни шаха. Двери дворца были из лакированного дерева, украшенные садовыми сценами и цветочными свитками; две из этих дверей находятся в музее Метрополитен. До сих пор сохранился блестящий лепной декор потолка зала для аудиенций, украшенный позолотой и красками; здесь абстрактное искусство снова доведено до совершенства в логике и дизайне.

Из своих многочисленных дворцов и из своего лагеря шах Аббас руководил жизнью своего расширяющегося царства. Как и большинство великих правителей, он интересовался каждым этапом жизни своего народа. Он строил дороги и мосты, а километры дорог выкладывал камнем. Он поощрял мануфактуры, внешнюю торговлю и добычу полезных ископаемых из земли. Он построил плотины, распространил ирригацию, провел в города чистую воду. Он восстановил пострадавшие города — Мешхед, Касвин, Тебриз, Хамадан. «Он часто маскировался, — рассказывает Тавернье, — и ходил по Исфахану как обычный житель, под видом покупателя и продавца, выясняя, не пользуются ли купцы фальшивыми весами или мерами….. Найдя двух виновных, он приказал похоронить их заживо».28 Таков был восточный способ установления закона: в условиях несовершенства слежки и полиции суровость наказания была призвана сдерживать естественное беззаконие людей. Вероятно, долгая военная карьера усилила в шахе Аббасе это использование жестокости в качестве сдерживающего фактора или мести; он убил одного из своих сыновей и ослепил другого.29 Однако этот же человек сочинял стихи, финансировал многие благотворительные организации и поддерживал многие виды искусства.

Его смерть (1629 г.) положила конец зениту искусства и правления Сефевидов, но порядок, созданный его слаженной энергией, сохранялся еще почти столетие. Несмотря на череду слабых шахов, династия Сефевидов продержалась до своего катастрофического краха в результате афганского завоевания Персии (1722–30). И даже в этот период политического упадка искусство Сефевидов продолжало оставаться в ряду самых изысканных произведений человеческого вкуса и мастерства.

V. САФАВИДСКАЯ ПЕРСИЯ: 1576–1722 ГГ

Давайте рассмотрим период Сефевидов со смерти Тамаспа I (1576) до его окончания в 1722 году, поскольку это культурное развитие, которое нельзя урезать в соответствии с европейской хронологией. Несколько путешественников-ориенталистов оставили нам интереснейшие рассказы о Персии этого периода: Педро Тейшейра, который был там в 1600 году; иезуит отец Киушинский, который жил в Исфахане с 1702 по 1722 год и написал «Историю революции в Персии», охватывающую всю династию Сефевидов; Жан Тавернье, который подробно описал свои путешествия (1631–68) по Турции, Персии, Индии и Ост-Индии; и Жан Шарден, который в десяти томах описал свое пребывание в Персии с 1664 по 1677 год. Хотя он столкнулся с симуном у залива, Шарден влюбился в Иран; он предпочел Исфахан Парижу в летнее время и нашел такую «изысканную красоту в воздухе Персии», что, как он писал, «я не могу ни забыть ее сам, ни удержаться от упоминания о ней всем»; он считал, что ясное персидское небо повлияло на персидское искусство до блеска и цвета и счастливо повлияло на персов телом и духом. IV30 Он считал, что персы выиграли от смешения с жителями Грузии и Кавказа, которых он считал самыми красивыми и храбрыми в мире, но не такими красивыми, как персидский конь.31

Этот некогда плодородный Эдем, родина драгоценных халифов и мелодичных поэтов, был разрушен монгольскими набегами, перебоями в управлении, запустением и заиливанием жизненно важных каналов, изменением торговых маршрутов; а открытие водного пути из Западной Европы в Индию и Китай привело к тому, что Персия оказалась на волоске от гибели. Тем не менее, некоторые виды торговли продвигались вниз по рекам к Персидскому заливу. В 1515 году португальцы захватили Ормуз, ведущий порт Персидского залива, и удерживали его в течение столетия; но в 1622 году армия шаха Аббаса при поддержке кораблей английской Ост-Индской компании изгнала португальцев из Ормуза; шах построил неподалеку еще один торговый порт в Бандар-Аббасе (Порт Аббаса), и развившаяся там торговля помогла финансировать искусство и роскошь его царствования. Караваны по-прежнему шли с Запада на Восток через Персию и оставляли в городах на своем пути некоторые богатства. Тейшейра описывал Алеппо как город с 26 000 домов, многие из которых были построены из хорошо обработанного камня, а некоторые подходили для принцев, с населением из мусульман, христиан и евреев; в нем были чистые и красивые общественные бани, а несколько улиц были вымощены мраморными плитами.32

Большая часть промышленности все еще находилась на стадии ремесла — средневекового, кропотливого, художественного, медленного; но в Алеппо была шелковая фабрика, а табак выращивали по всей стране. Согласно Шардену, у персов была система фильтров для курения: они пропускали дым через воду, и таким образом он «очищался от всех маслянистых и грубых свойств табака».33 Курение стало для персов необходимостью; «они предпочитали обходиться без обедов, чем без трубок».34 Шах Аббас был исключением; он презирал эту привычку и пытался излечить от нее своих придворных с помощью хитрости. Он высушил конский навоз и заменил им табак в сосудах, из которых они набивали свои трубки; он объяснил, что это дорогой продукт, подаренный ему визирем Хамадана. Они курили его и превозносили до небес: «Он пахнет, как тысяча цветов», — поклялся один из гостей. «Будь проклято это лекарство, — воскликнул шах Аббас, — которое нельзя отличить от навоза лошадей».35

Любой человек, одаренный способностями и учтивостью, мог занять место при дворе шаха; сословной аристократии не существовало.36 Во всех классах и полах одежда была в основном одинаковой: халат до колен, узкие рукава, широкий пояс (иногда из цветистого шелка) вокруг талии, шелковая или хлопковая рубашка под халатом, бриджи, собранные у лодыжек, и тюрбан на голове. Женщины были «очень богато одеты», писал Тавернье, и «мало чем отличались от мужчин….. Они носят бриджи, как и мужчины».37 Женщины жили в уединении дзенаны, редко выходя из дома, и то пешком. Существовало три пола. Большая часть любовной поэзии была адресована мужчинами мальчикам, и Томас Герберт, англичанин при дворе Аббаса, видел «ганимедских мальчиков в золотых жилетах, богатых тюрбанах и сандалиях, их завитые волосы свисали на плечи, с закатившимися глазами и пурпурными щеками».38