Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 14)
Англия, давно ожидавшая ее ухода, все же почувствовала удар. Многие осознали, что великая эпоха закончилась, могущественная рука упала со штурвала, а некоторые, как Шекспир, опасались хаотического перерыва.126 Бэкон считал ее настолько великой королевой, что
Если бы Плутарх был сейчас жив и писал жизни по параллелям, то ему было бы трудно… найти для нее параллель среди женщин. Эта дама была наделена образованностью, необычной для ее пола и редкой даже среди принцев-мужчин… Что касается ее правления… эта часть острова никогда не имела сорока пяти лет лучших времен; и все же не благодаря спокойствию времени года, а благодаря мудрости ее полка. Ибо если рассмотреть, с одной стороны, установленную истину религии, постоянный мир и безопасность, хорошее отправление правосудия, умеренное использование прерогатив… процветающее состояние образования… и если рассмотреть, с другой стороны, различия в религии, беды соседних стран, амбиции Испании и противодействие Рима; и затем, что она была одинока и сама по себе: все это я говорю с учетом, поскольку я не мог выбрать [другой] пример, столь недавний и столь подходящий, так что я полагаю, что не мог выбрать более примечательный или выдающийся… относительно сочетания образованности в принце с благоденствием в народе».127
Оглядываясь назад, в ретроспективе времени, мы должны немного приукрасить портрет, отметив и простив недостатки несравненной королевы. Она не была святой или мудрецом, а была темпераментной и страстной женщиной, страстно влюбленной в жизнь. Истина религии» была не вполне установлена, и не все ее подданные могли, как, возможно, думал Шекспир, «есть в безопасности под своими виноградниками то, что они посадили, и петь веселые песни о мире».128 Мудрость ее правления отчасти зависела от ее помощников. Колебания ее ума часто оказывались удачными, возможно, благодаря случайным переменам; иногда они приводили к такой слабости политики, что внутренние неурядицы ее врагов должны были помочь ей выжить. Но она выжила и процветала, как честными, так и коварными способами. Она освободила Шотландию от французов и связала ее с Англией; она позволила Генриху Наваррскому уравновесить свою мессу в Париже Нантским эдиктом; она нашла Англию разоренной и презираемой, а оставила ее богатой и могущественной; в богатстве ее народа окрепли жилы образования и литературы. Она продолжила деспотизм своего отца, но умерила его гуманностью и обаянием. Отвергнутая мужем и ребенком, она стала матерью Англии, преданно любила ее и тратила себя на служение ей. Она была величайшей правительницей, которую когда-либо знала Англия.
I. Обри рассказывает непристойную историю. Эдвард де Вере, «граф Оксфордский, низко поклоняясь королеве Елизавете, случайно пустил пук, от которого ему стало так стыдно и неловко, что он отправился в Тревелл на 7 лет. Когда он вернулся, королева встретила его дома и сказала: «Милорд, я забыла о пуке».33
II. Католический историк добавляет: «Если государственный секретарь одобрил убийство Елизаветы, то это соответствовало действовавшим тогда принципам права. Григорий, с которым государственный секретарь, несомненно, советовался перед отправкой своего письма… был согласен с этим мнением».66
III. По старому стилю, на десять дней раньше, чем по григорианскому календарю, который был принят Испанией в 1582 году, но не принимался Англией до 1751 года.
IV. Сказка о том, что его пальто лежало у нее под ногами, стала легендой.
ГЛАВА II. Веселая Англия1 1558–1625
I. НА РАБОТЕ
Что это была за Англия, которая дала Елизавете ее силу и победу, а Шекспиру — язык и вдохновение? Что за люди были эти елизаветинские англичане, такие безрассудно агрессивные, такие откровенные и буйные? Как они жили и трудились, одевались и думали, любили, строили и пели?
В 1581 году их насчитывалось около пяти миллионов. Большинство из них были фермерами. Большинство из них были издольщиками, некоторые — арендаторами, платившими фиксированную ренту; все большее число составляли дворяне, владевшие свободной землей. Продолжалось огораживание общих земель, поскольку пастбища оказались более выгодными, чем обработка земли. Крепостное право почти исчезло, но выселение арендаторов путем огораживаний и комбинаций порождало несчастный класс рабочих, которые неуверенно продавали свои мускулы с фермы на ферму или из лавки в лавку в растущих городах.
Однако, за исключением столицы, города оставались небольшими. Норвич и Бристоль, самые крупные после Лондона, насчитывали немногим более двадцати тысяч душ каждый. В этом была и приятная сторона: горожане были доброжелательны, и даже в Лондоне большинство домов имели сады или находились рядом с открытыми полями, где можно было собирать разнообразные цветы, воспетые Шекспиром. Дома отапливались дровами; большинство промышленных предприятий использовали в качестве топлива древесный уголь; но в XVI веке цена на дрова взлетела до небес, а растущий спрос городов на уголь побудил землевладельцев исследовать залежи своей земли. Для совершенствования горного дела и металлургии были приглашены немецкие специалисты. Елизавета запретила использовать уголь в Лондоне, но ее требование оказалось менее категоричным, чем экономическая необходимость.2 Текстильные мастерские расширялись по мере того, как ткачи и фулеры бежали в Англию от гнета Алвы в Нидерландах; гугеноты привезли из Франции свои ремесленные и торговые навыки; однако именно англичанин, преподобный Уильям Ли, изобрел (1589) полуавтоматическую «чулочную раму» для вязания. Рыболовство было самой процветающей отраслью, поскольку правительство поощряло его, чтобы приучить людей к морскому делу и обеспечить резерв для военного флота; поэтому Елизавета, пойдя на поводу у римской церкви, приказала своему народу воздерживаться от мяса два дня в неделю и в традиционные постные дни Великого поста.
Гильдии, скованные своими средневековыми правилами, продолжали терять рынки в этот индивидуалистический и инновационный век. Умные предприниматели собирали капитал, скупали сырье, распределяли его по лавкам и семьям, покупали товар и продавали его за все, что можно было выторговать. Капитализм в Англии зародился в доме, где на предпринимателя работали отец, мать, дочь и сын; именно здесь зародилась та «домашняя система», которая будет господствовать до конца XVIII века. Почти каждый дом был миниатюрной фабрикой, где женщины ткали и пряли лен и шерсть, шили и вышивали, готовили лекарства из трав, дистиллировали ликеры и почти преуспели в развитии кулинарного искусства в Англии.
Елизаветинское государство так же ревностно следило за экономикой, как и за религией. Осознав, что муниципальные ограничения на производство и торговлю мешают коммерции и промышленности, оно заменило коммунальное регулирование национальным. Знаменитый Статут о подмастерьях (1563) установил трудоемкий кодекс правительственного надзора и принуждения, который оставался законом Англии до 1815 года. Стремясь искоренить безделье и безработицу, он обязывал каждого трудоспособного юношу служить подмастерьем в течение семи лет, поскольку «пока человек не достигнет двадцати трех лет, он по большей части, хотя и не всегда, дик, не рассудителен и не обладает достаточным опытом, чтобы управлять собой».3 Каждый сознательно безработный мужчина моложе тридцати лет, не имеющий дохода в сорок шиллингов в год, мог быть принужден к трудоустройству по указанию местных властей. В сельской местности всех здоровых мужчин моложе шестидесяти лет можно было заставить участвовать в уборке урожая. Все рабочие должны были наниматься по годовому контракту с гарантированной годовой зарплатой. Мировые судьи были уполномочены устанавливать максимальное и минимальное вознаграждение за каждую работу на своей территории; для лондонских рабочих плата была установлена в размере девяти пенсов в день. Хозяева, необоснованно увольняющие работников, подлежали штрафу в сорок шиллингов; люди, незаконно оставляющие работу, подлежали тюремному заключению; ни один работник не должен был покидать свой город или приход без разрешения своего работодателя и местного магистрата. Продолжительность рабочего дня определялась как двенадцать часов в день летом и в течение всего светового дня зимой. Забастовки любого рода запрещались под страхом тюремного заключения или крупных штрафов.4
В целом закон защищал работодателя от работника, сельское хозяйство от промышленности, а государство от социального бунта. Гильдия каменщиков в Халле вписала в главу своих постановлений утешительное положение о том, что «все люди по природе равны, все сделаны одним рабочим из такой же грязи»;5 Но никто в это не поверил, в первую очередь Сесил и Елизавета; и, вероятно, именно Сесил руководил экономическим законодательством 1563 года. Его результаты для рабочих классов заключались в том, чтобы сделать бедность обязательной. В нем предлагалось периодически корректировать заработную плату в соответствии с ценами на основные продукты питания, но магистраты, которым было поручено это сделать, принадлежали к классу нанимателей. Заработная плата росла, но гораздо медленнее, чем цены; с 1580 по 1640 год цены на предметы первой необходимости выросли на 100 %, а заработная плата — на 20 %.6 В течение столетия с 1550 по 1650 год условия жизни ремесленников и рабочих ухудшались день ото дня.7 Окраины Лондона «заполнились сравнительно бедным и часто порочным классом, живущим в самых убогих домах».88 а в некоторых районах жили воровством и попрошайничеством. На похоронах графа Шрусбери (1591 г.) около двадцати тысяч нищих подали прошение о подаянии.9