Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 114)
Изящные манеры не мешали им есть пальцами. Даже в дворянском сословии вилки не заменяли пальцы до 1600 года, а в других сословиях — едва ли раньше 1700 года. Модный ресторан La Tour d'Argent, где обедал Генрих III, возвращаясь с охоты, добился славы, поставляя вилки. Уже в семнадцатом веке французы ели лягушек и улиток. Вино было их любимым напитком. Кофе входил в обиход, но еще не был незаменимым. Шоколад был завезен через Испанию из Мексики; некоторые врачи осуждали его как неподходящее слабительное, другие прописывали его при венерических заболеваниях; мадам де Севинье рассказывала о беременной даме, которая так неумеренно им баловалась, что родила очаровательного маленького чернобурку — un petit garçon noir comme le diable.17
Улучшение нравов отразилось на транспорте и развлечениях. Общественные кареты стали обычным явлением в Западной Европе, а во Франции зажиточные люди стали передвигаться в великолепных каретах, оборудованных занавесками и стеклами. Теннис был в моде, а танцы привлекли все классы. Величественный паван пришел из Испании, получив свое название от испанского «павлин-паво»; его гордые и грациозные движения придавали ему аристократизм, а поцелуи, которые были его частью, способствовали циркуляции крови. При Екатерине де Медичи балет стал венцом придворных развлечений, сочетая музыку и танец, чтобы рассказать сказку в стихах или пантомиме; в нем участвовали прекраснейшие дамы в костюмах и декорациях, созданных с большим искусством; один из таких балетов был представлен в Тюильри на следующий день после резни святого Варфоломея.
Музыканты были героями уходящего часа. Они так очаровывали французов, что один придворный на концерте в 1581 году положил руку на шпагу и поклялся, что должен бросить вызов первому встречному; тогда дирижер завел свой оркестр нежной мелодией, которая успокоила дикую грудь.18 Лютня по-прежнему оставалась любимым инструментом, но в 1555 году Бальтазар де Божо, первый знаменитый скрипач в истории, привез ко двору Екатерины оркестр скрипачей и сделал скрипичную музыку популярной. В 1600 году Оттавио Ринуччини последовал за Марией де Медичи во Францию и ввел там идею оперы. Пение по-прежнему оставалось любимой музыкой, и Пьер Мерсенн справедливо заметил, что ни один звук в природе не может сравниться с красотой женского голоса.19
Музыка, литература, изысканные манеры и культурная беседа теперь объединились в одном из самых основных вкладов Франции в цивилизацию — салоне. Италия, альма-матер современных искусств, показала путь в таких урбанистических сборищах, как те, что описаны в Урбино в «Придворном» Кастильоне; именно из Италии салон, как скрипка, замок, балет, опера и сифилис, пришел во Францию. Основательница салона во Франции родилась в Риме (1588) в семье Жана де Вивонна, французского посла при папе, и Джулии Савелли, наследницы Орсини. Екатерина де Вивонн получила образование, исключительное для девочки XVI века. В двенадцать лет ее выдали замуж за Шарля д'Анженна, который, будучи маркизом Рамбуйе, занимал высокие посты при Генрихе IV и Людовике XIII. Юная маркиза жаловалась, что французская речь и манеры не дотягивают до итальянских в правильности и вежливости, и с неодобрением отмечала разделение между интеллектуальными классами — поэтами, учеными, савантами и дворянством. В 1618 году она спроектировала для своей семьи отель Рамбуйе на улице Сен-Тома-дю-Лувр в Париже. Одна из комнат была увешана панелями из синего бархата, окаймленного серебром и золотом; в этом просторном салоне маркиза принимала своих гостей, что стало самым знаменитым салоном в истории. Она позаботилась о том, чтобы пригласить мужчин и женщин с приятными манерами, но различными интересами: дворян, таких как Великий Конде и Ларошфуко, церковников, таких как Ришелье и Юэ, генералов, таких как Монтозье и Бассомпьер, высокородных дам, таких как принцесса Конти, герцогини Лонгвиль и Роан, знатных дам, таких как мадам де Ла Файетт и де Сакс. де Ла Файетт, де Севинье и М.Л. де Скюдери, поэты Мальгерб, Шапелен и Гез де Бальзак, ученые Конрарт и Вогелас, остроумцы Вуатюр и Скаррон. Здесь Боссюэ читал проповеди в двенадцатилетнем возрасте, а Корнель — свои пьесы. Здесь аристократы учились интересоваться языком, наукой, ученостью, поэзией, музыкой и искусством; мужчины учились у женщин учтивости; писатели учились скрывать свое тщеславие, эрудиты — очеловечивать свою эрудицию; остроумие терлось локтями с родословной; правильная речь обсуждалась и приобреталась, а разговор становился искусством.
Маркиза управляла львами и тиграми с тактом, с которым безболезненно подстригала им когти. Несмотря на рождение семерых детей, она сохранила свою красоту достаточно долго, чтобы внушить страсть Вуатюру и Мальербе, которые, будучи поэтами, разгорались при каждой улыбке; несмотря на эти пожары, она пользовалась всеобщим уважением за верность своему скучному мужу; несмотря на плохое здоровье, она подавала своим гостям пример хорошего настроения и энергичного ума; несмотря на потерю двух сыновей из-за смерти и трех дочерей из-за религии, она молчала о своей меланхолии, пока не написала свою эпитафию. В век сексуальной распущенности и развязанных речей она распространяла вокруг себя заразу манер и приличий. Хороший вкус — бонтон, хороший тон — стал пропуском в ее салон. Маршалы и поэты оставляли свои шпаги и древка в вестибюле; вежливость сглаживала разногласия; дискуссии процветали, споры были запрещены.
В конце концов утонченность дошла до крайности. Маркиза разработала кодекс правильности речи и поступков; тех, кто слишком точно его соблюдал, называли précieux или précieuses; а в 1659 году, когда маркиза уединилась и ушла на покой, Мольер набросился на эти причудливые остатки ее искусства и высмеял их. Но даже излишество имело свою пользу; précieuses помогали прояснить смысл и значение слов и фраз, очистить язык от провинциализмов, плохой грамматики и педантизма; здесь, в зародыше, находилась Французская академия. В отеле Рамбуйе Мальгерб, Конрарт и Вогелас развивали те принципы литературного вкуса, которые привели к Буало и классическому веку. Приживальщицы внесли свой вклад в анализ страстей, который удлинил роман и привлек Декарта и Спинозу; они помогли придать отношениям полов ту стратегию уединения и последующей идеализации ускользающего сокровища, которая сделала романтическую любовь. Благодаря этому и последующим салонам французская история стала как никогда бисексуальной. Статус женщин повысился; возросло их влияние в литературе, языке, политике и искусстве. Возросло уважение к знаниям и интеллекту, распространилось чувство прекрасного.
Но разве салоны и Академия сделали бы Рабле невозможным? Закрыли бы они французский разум для физиологии геев, легкой этики, разрастающегося педантизма Монтеня? Или же они заставили бы и подняли этих гениев к более тонкому и высокому искусству?
Мы зашли слишком далеко вперед. Монтеню было двадцать шесть лет от роду, когда мадам де Рамбуйе открыла свой салон. Давайте вернемся назад и в течение часа послушаем величайшего писателя и мыслителя Франции этого века.
III. МИШЕЛЬ ДЕ МОНТЕНЬ: 1533–92 ГГ
Жозеф Скалигер описывал отца Монтеня как продавца сельди. Великий ученый пропустил одно поколение; его дед, Гримон Эйкем, занимался экспортом вин и сушеной рыбы из Бордо. Гримон унаследовал это дело от прадеда Мишеля Рамона Эйкема, который сделал семейное состояние таким образом, и купил (1447) особняк и поместье, известное как Монтень, на холме за городом. Гримон увеличил свое состояние благодаря разумным бракам. Его сын Пьер Эйкем предпочел войну селедке; он вступил во французскую армию, служил в Италии вместе с Франциском I, вернулся со шрамами и с налетом эпохи Возрождения и дослужился до мэра Бордо. В 1528 году он женился на Антуанетте, дочери богатого тулузского купца, которая была еврейкой по рождению, христианкой по крещению и испанкой по культурному происхождению. Мишель Эйкем, ставший сеньором де Монтенем, родился в семье Пьера и Антуанетты с гасконской и еврейской кровью в мозгу. Чтобы еще больше расширить его кругозор, его отец был благочестивым католиком, мать, вероятно, протестанткой, а сестра и брат — кальвинистами.
У Пьера были свои представления о воспитании. «Этот добрый отец, — рассказывает Мишель, — еще с колыбели отправил меня на воспитание в свою бедную деревню, где он держал меня столько, сколько я сосал, и даже немного дольше, воспитывая меня по самой убогой и простой общей моде».20 Пока мальчика кормили грудью, к нему приставили немца, который разговаривал с ним только на латыни. «Мне было шесть лет, прежде чем я стал понимать по-французски больше, чем по-арабски».21 Когда он поступил в Коллеж де Гиен, его учителя (за исключением Джорджа Бьюкенена) не хотели говорить с ним на латыни, настолько легко он говорил на ней. Такое мастерство он приобрел «без книг, правил и грамматики, без порки и нытья».
Возможно, отец читал Рабле о воспитании. Он пытался воспитывать сына на либертарианских принципах, заменяя ласку принуждением. Монтень наслаждался таким режимом и рекомендовал его в длинном письме о воспитании,22 написанном, как утверждается, для леди Дианы де Фуа; но в более позднем сочинении он отказался от него и рекомендовал розгу как убедительное дополнение к разуму.23 Он также не последовал за своим отцом, отдавая предпочтение латыни или классике. Хотя его собственная память кипела от классических цитат и примеров, он отвергал чисто классическое образование, презирал книжное обучение и книжных червей и подчеркивал, что лучше тренировать тело для здоровья и бодрости, а характер — для благоразумия и добродетели. «Нам не нужно много учиться, чтобы иметь хороший ум», — говорил он.24 И игра в теннис может быть более поучительной, чем диатриба против Катилины. Мальчика следует сделать выносливым и храбрым, способным переносить жару и холод без хныканья и радоваться неизбежному риску в жизни. Монтень цитировал афинских авторов, но предпочитал спартанские методы; его идеалом была мужественная добродетель, почти в римском смысле, что делает такую фразу излишней, к которой он добавил греческий идеал «ничего лишнего». Умеренность во всем, даже в воздержании. Человек должен пить умеренно, но при этом уметь, если потребуется, пить обильно, не одурманиваясь.