Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 112)

В своем замке и на дипломатическом фронте он был человеком, жаждал дружбы и чувствовал одиночество возвышенных людей. Сплетничающие «Историки» Таллемана хотят заставить нас поверить, что Ришелье пытался сделать любовницей Мари де Медичи, которая была на двадцать лет старше его;33 Это крайне неправдоподобно. Существуют и другие легенды о тайных похождениях кардинала, даже с Нинон де Ленкло; и не было бы нарушением нравов того времени, если бы измученный государственный деятель утешал себя контурами. Все, что мы знаем о его привязанностях, это то, что он был глубоко привязан к своей племяннице, Мари-Мадлен де Комбале. Овдовев вскоре после замужества, она хотела уйти в монастырь, но Ришелье убедил Папу запретить это; он держал ее рядом с собой, чтобы она вела его хозяйство, и получал от нее преданность, более сильную, чем большинство любовных чувств. Она одевалась как монахиня и скрывала свои волосы. Ришелье вел себя по отношению к ней со всеми приличиями, но королевы отказали ей в сомнении и дали повод для сплетен, которые добавили еще одно жало в историю кардинала. Он любил «не мужчину и не женщину», и оба отомстили.

Главное, что у него было, — это воля. Немногие жизни во всей истории были столь едины в своей цели, столь неуклонны в своем стремлении; законы движения не могли быть более постоянными. Мы должны восхищаться его преданностью своим задачам, тем, что он изнурял себя годами труда и ночами без сна. Он посвятил эти труды тем, кто мог спать без страха под прикрытием его бессонной заботы. Мы должны отдать должное его непревзойденной храбрости, которая противостояла могущественным вельможам и коварным женщинам, противостояла им, убивала их, бесстрашно, несмотря на неоднократные заговоры против его жизни. Он снова и снова рисковал своей головой в вопросах своей политики.

Он редко бывал здоров. Подхватив лихорадку на болотах Пуату, он был подвержен постоянным головным болям, которые иногда продолжались несколько дней подряд. Вероятно, его нервная система была генетически слабой или врожденно поврежденной; одна сестра страдала слабоумием, один брат некоторое время был невменяем, а придворная молва утверждала, что у самого кардинала случались приступы эпилепсии и безумные галлюцинации.34 Он страдал от геморроя, фурункулов и болезни мочевого пузыря; как и в случае с Наполеоном, его политические кризисы периодически осложнялись невозможностью помочиться.35 Не раз болезни приводили его к мысли об отставке; затем, заключенный в завещание, он снова брался за дело и продолжал бороться.

Мы не можем судить о нем справедливо, пока не увидим его целиком, включая черты, которые проявятся по ходу дела. Он был пионером религиозной терпимости. Он был человеком широкой и тонкой культуры: знатоком музыки, проницательным коллекционером произведений искусства, любителем драмы и поэзии, полезным другом литераторов, основателем Французской академии. Но история запомнила его прежде всего как человека, освободившего Францию от испанского господства, ставшего результатом Религиозных войн и превратившего Францию в пенсионера, почти иждивенца, Испании. Он добился того, чего так хотели и не смогли добиться Франциск I и Генрих IV: он разрушил удушающий кордон, которым Габсбурги окружили Францию. На последующих страницах будет подробно описана дальновидная стратегия, благодаря которой он решил исход Тридцатилетней войны, спас немецкий протестантизм как союзника католической Франции и дал возможность Мазарину заключить конструктивный Вестфальский мир. Для самой Франции он создал единство и силу ценой диктатуры и королевского абсолютизма, которые в свое время породили Революцию. Если главная обязанность государственного деятеля — сделать свой народ счастливым и свободным, то Ришелье этого не удалось; кардинал де Рец — проницательный, но не беспристрастный судья — осудил его за то, что он «установил самую скандальную и опасную тиранию, которая, возможно, когда-либо порабощала государство».36 Ришелье ответил бы, что государственный деятель обязан думать о счастье и свободе будущих поколений так же, как и о своем собственном, что он должен сделать свою страну сильной, чтобы защитить ее от чужеземного вторжения или господства, и что для этого он может справедливо пожертвовать нынешним поколением ради безопасности его преемников. В этом смысле испанский соперник Ришелье, Оливарес, оценил его как «самого искусного министра, которым христианство владело за последнюю тысячу лет»;37 Честерфилд назвал его «самым выдающимся государственным деятелем своего времени, а возможно, и любого другого».38

Его возвращение после окончательной победы при Руссильоне было похоронной процессией еще живого человека. Из Тараскона в Лион он отправился на барже по Роне; в Лионе он оставался до тех пор, пока Синк-Марс и де Ту не были судимы и мертвы; затем, слабый от боли в анальном отверстии, он повез себя в Париж в санях, которые несли двадцать четыре человека из его телохранителей, и достаточно больших, чтобы вместить кровать для умирающего, стол, стул и секретаря, чтобы тот диктовал приказы армии и дипломатические сообщения. Шесть недель длился этот предсмертный марш, и по дороге собирались люди, чтобы взглянуть на человека, которому они могли отдать не любовь, а страх, уважение и почтение, как потрясающему воплощению церкви и государства, наместнику Бога и короля. Прибыв в Париж, он был перевезен во дворец, не покидая своего ложа. Он подал прошение об отставке своему господину, который отказался его принять. Людовик приходил к его постели, ухаживал за ним, кормил его, спрашивал, что он будет делать, если эта воплощенная воля прекратится. Исповедник кардинала, давая ему последнее причастие, спросил его, простил ли он своих врагов; тот ответил, что у него их никогда не было, кроме врагов Франции. После суток комы он умер, 4 декабря 1642 года, в возрасте пятидесяти семи лет. Король распорядился посвятить целую неделю похоронным церемониям; в течение полутора дней к его трупу подходили соглядатаи. Но во многих провинциях люди разжигали костры в знак благодарности за то, что железный кардинал мертв.39

Некоторое время он продолжал править Францией. Он рекомендовал Джулио Мазарини в качестве преемника своего министерства; Людовик подчинился. Он оставил десять томов мемуаров, в которых записал действия государства так, как будто они принадлежали не ему, а королю. В последние годы жизни он посвятил Людовику «Политический завет», «чтобы служить после моей смерти для управления и ведения вашего королевства». Здесь, среди банальностей, содержатся точные и язвительные максимы правления, написанные в стиле, не уступающем любой другой прозе того времени. Он советует королю избегать войны, как того, к чему его величество по природе своей не приспособлен. «Выгоднее и славнее примирить дюжину врагов, чем погубить одного».40 Кроме того (по его словам), французы не созданы для войны; вначале они полны пыла и храбрости, но им не хватает терпения и выдержки, чтобы дождаться благоприятного момента; со временем «они теряют интерес и становятся мягкими до такой степени, что становятся меньше, чем женщины».41 Король, как и генерал, должен обладать мужским мужеством, способным противостоять эмоциональным наклонностям. Он не должен давать женщинам права голоса в управлении, поскольку они следуют своим настроениям и страстям, а не разуму.42 Однако интеллект в женщине неприличен: «Я никогда не видел многоученой женщины, которая не была бы омрачена своими знаниями».43 Женщины не умеют хранить секреты, а «секретность — душа государственного деятеля».44 «Благоразумный государственный деятель будет мало говорить и много слушать».45 Он будет следить за тем, чтобы не обидеть человека неосторожным словом; он никогда не будет говорить плохо о ком-либо, если этого не требуют интересы государства.46 Король должен получить «общее представление об истории и конституции всех государств, особенно своего собственного».47 И автор просит понять его служение и характер. «Великие люди, назначенные управлять государствами, подобны тем, кто осужден на пытки, с той лишь разницей, что последние получают наказание за свои преступления, а первые — за свои заслуги».48

Король пережил его на пять месяцев. Недолгое правление Людовика вспоминалось с благодарностью, ведь он освободил политических заключенных, позволил изгнанникам вернуться и дал Франции возможность дышать. Он жаловался, что кардинал не позволил ему действовать так, как он хотел. Его мать умерла за несколько месяцев до Ришелье; он приказал привезти ее останки из Кельна и достойно похоронить, а в последние минуты жизни неоднократно молился, чтобы Бог и люди простили его суровость, которую он проявил к ней.

Он видел, что у него ничего не получается, но радовался бодрости и красоте своего четырехлетнего сына. «Как тебя зовут?» — игриво спросил он. «Людовик Четырнадцатый», — ответил мальчик. «Еще нет, сын мой, еще нет», — улыбнулся король. Он велел двору принять регентство королевы до совершеннолетия своего сына. Когда ему сказали, что смерть близка, он ответил: «Тогда, Боже мой, я согласен, всем сердцем».49 Он умер 14 мая 1643 года в возрасте сорока одного года. «Люди шли на его похороны, как на свадьбу, — сообщал Таллеман, — и предстали перед королевой, как на турнир».50 Ужасный кардинал все подготовил для le grand monarque и le grand siècle.