Ариэль Дорфман – Призраки Дарвина (страница 39)

Как только далекие родственники Генри побеседуют с нами, в разговор вступит и далекий потомок Пети и Хагенбека. Я поведаю им нашу историю, мы докажем, что прощение, о котором мы молим, не пустые слова, а плод нашей собственной печали, моего покаяния за то, что мои предки сотворили с их предками. Возможно, они сумеют снять проклятие и у них хватит на это сил; возможно, среди них найдется какой-то целитель, который вспомнит, как затушить огонь мести, как песней препроводить мертвых в иной мир, как успокоить и упокоить дух Генри. И тогда, возможно, мы сумеем помочь им делом, например создать фонд имени моего посетителя для последних выживших из этнической группы кавескаров, профинансировать музей, где выставлялись бы предметы их быта, заплатить адвокатам, чтобы они потребовали репарации, мы сделали бы что-нибудь, да в общем-то, что угодно, лишь бы искупить вину.

Среди работ, которые я с большим трудом прочитал на испанском об алакалуфах, как их упорно называли, была одна книга, углублявшаяся в их духовный мир, которую я особенно ценил. Автором значился историк по имени Франо Вударович, преподававший в местном университете в Пунта-Аренас.

Тронет ли его, если я напишу на его родном испанском языке, пусть коряво, неуклюже, излишне формально, с кучей грамматических ошибок? Я надеялся, он оценит эти усилия как доказательство моей искренности — это важно, поскольку многое из того, что я ему расскажу, будет ложью.

Во время недавней поездки в Париж, написал я, мы с женой наткнулись на открытку с изображением поразительного молодого индейца (я приложил ксерокопию почтовой карточки). Поскольку мы не могли забыть его черты лица, и прежде всего его глаза, что преследовали нас, то потратили много месяцев, отслеживая его судьбу, так сказать, su destino. Кратко описав путешествие и смерть молодого патагонца, я спросил профессора Вударовича, может ли он поделиться информацией о вероятных живых родственниках человека, которого похитители назвали Генри, поскольку мы заинтересованы в том, чтобы связаться с ними, узнать, можно ли провести какую-то церемонию, чтобы помочь душе Генри обрести покой, учитывая, что тело, скорее всего, не найти и не перезахоронить. Я приложил конверт экспресс-почты с обратным адресом и предоплатой для любого возможного ответа.

Ответ пришел спустя пять дней.

Он был на безупречном английском.

Уважаемый мистер Фостер!

Как Вы, возможно, знаете, кавескары верят — или, по крайней мере, верили, когда их было достаточно много, чтобы верить во что-то коллективно, — что душа соткана из воздуха. Ксолас, их верховное существо, вдыхает душу в тело в момент рождения. Когда тело, всего лишь бренное творение родителей, умирает, душа возносится, легкая, как ветер, вверх, к звездам и дальше, где просторная хижина Ксоласа служит обителью мертвых. Когда душа подходит к огромной двери, у которой восседает Ксолас, ее охватывает трепет и стыд, и она клянется, пусть даже это не так: «Я не сделала ничего плохого».

Ксолас не слушает ее. Вместо этого бог кавескаров просит оглянуться назад: «Подумай о своей жизни и своих деяниях». Как только душа делает это и готова сказать правду, Ксолас распахивает массивную дверь в огромную хижину и говорит: «Теперь ты можешь войти».

Если бы мир последовал совету Ксоласа и говорил правду, было бы намного лучше, и мне не пришлось бы писать такой ответ. Это совет, дорогой мистер Фостер, который Вы предпочли проигнорировать, хотя я предполагаю, что Ваши мотивы отнюдь не злонамеренные и Вы движимы лишь трепетом и стыдом.

Я позвонил коллеге из лингвистической лаборатории Массачусетского технологического института, с которым я учился, когда получал докторскую степень в Университете Сассекса, и он сообщил мне о недавнем несчастном случае и выздоровлении Вашей жены, а также о том, что, по слухам, ее муж был затворником и не появлялся на публике много лет из-за какой-то странной болезни, которая вызвала у него агорафобию. Короче говоря, Вы не смогли бы поехать даже в центр Бостона, не говоря уже о Париже.

Мне сказали, что у Вашей жены нет родителей, да и в Ваших словах звучит опустошение, и хотя я сам не кавескар, я многому у них научился. В данном случае я готов почтить их традицию, предоставив кров Вам обоим, сиротам. Так что я очень хочу помочь Вам, сэр, но могу сделать это лишь в том случае, если Вы готовы поделиться со мной правдой. Тогда я буду рад принять Вас и Вашу жену в моем жилище и в моей жизни со всем уважением, которого Вы заслуживаете.

Жду дальнейших указаний.

Искренне Ваш,

доктор Франо Вударович

Р. S. Увы, прямых потомков человека, которого Вы называете Генри, судьба которого, как и участь похищенных вместе с ним, стала легендой среди старших членов этой этнической группы, — не осталось. Однако вполне вероятно, что его кровь — или кровь оставшихся на Огненной Земле его братьев и сестер — течет в жилах тех немногих чистокровных кавескаров, что все еще существуют, но уже вымирают.

Его письмо меня не особо удивило. Я как будто хотел, чтобы меня вывели на чистую воду; может быть, я откровенно солгал в надежде, что мне погрозят пальцем и потребуют, чтобы я, как потерянная душа в мифе кавескаров, излил правду незнакомцу. Я начал лихорадочно строчить ответ. На английском, естественно. Столько времени я скрывался от окружающих, прятался в своей комнате, заживо погребенный под лицом Генри, и теперь ощутил огромное облегчение, поскольку мог поведать свою историю без каких-либо украшательств, свободно и как есть. Закончив — семь страниц спустя, — я почувствовал себя свежим, обновленным, воодушевленным, и это ощущение усилилось, когда письмо на следующий день улетело к адресату.

Памятуя рассказ Каннингема об агенте Макаруске, который допрашивал миссис Хадсон в библиотеке, и его предположение, что за нами установлена слежка, я попросил отца — он не требовал объяснений, и я не стал ничего объяснять — отправить письмо с почтового отделения без обратного адреса. Нехорошо получится, если конфиденциальную информацию перехватят и она попадет не в те руки. Учитывая признание в собственной уязвимости, я не сомневался, что профессор Вударович четко выполнит мои указания и отправит ответ на рабочий адрес отца.

Письмо пришло не быстро, но новости, которые в нем содержались, снова вызвали душевный подъем.

Если у нас с женой получится прибыть в Пунта-Аренас, несмотря на мои проблемы с передвижением, двое старейшин-кавескаров готовы принять нас и, если угодно, провести церемонию, которая могла бы принести некоторое облегчение мертвым, и не исключено, что живым тоже. Их озадачивало только одно. Они не были owurken, шаманами, поскольку большинство древних ритуалов больше не практиковалось в полугородской среде, где молодежь утратила веру. Если я действительно одержим, они боятся, что у них не хватит знаний, чтобы изгнать демонов из моего тела, невзирая на то что отголоски церемоний, как и сам язык, переданы им предками. Если бы они участвовали в погребальном ритуале, что именно стало бы окончательным пристанищем, учитывая, что тело утрачено, возможно, навсегда, как и все пожитки умершего?

Я несколько дней размышлял, как ответить на этот вопрос, и тут ответ подсказал папа. Радость, которую он испытал, узнав о выздоровлении невестки в первый день нового года, постепенно испарилась, поскольку поведение Кэм стало более навязчивым и странным. Сначала, возможно мысленно посоветовавшись с мамой, которая велела бы проявить осмотрительность, он сдерживался, но передумал, когда Вик позвонил в конце июля и признался, что Барри Каннингем обеспокоен все более резкими требованиями моей жены, которая оказывала чрезмерное давление на агентство. Может, удар по голове не прошел бесследно? Но когда мой отец наконец выразил свои сомнения, он обвинял не ее, а меня — за то, что я потакаю ее мании.

— И что прикажешь делать?

— Сожги их.

— Кого «их»?

— Фотографии. Документы, заметки, ксерокопии, источники, всю эту хрень, всю. Но прежде всего фотографии. Все до единой.

Я не понимал, как это нам поможет или заставит Кэм прекратить изыскания.

— Фотографии, — настаивал отец. — Тогда, в твой четырнадцатый день рождения, помнишь, как я умолял маму избавиться от них? А она убедила меня, черт возьми, их сохранить. О, если бы я… о, я виню себя за то, что не имел смелости превратить эту дрянь в пепел прямо тогда, доказать дикарю, что он не имеет над нами власти. Вместо этого мы позволяем ему расти всякий раз, когда мы…

— Но ты же сам требовал проводить эти чертовы фотосессии, снова и снова, чтобы выяснить, на месте ли…

— Знаю я, знаю. Это моя ошибка, тупая, глупая, идиотская — игнорировать инстинкты. Хранить яд в нашем доме! И когда он убил твою маму, я должен был пойти наверх и сжечь этого дикаря, как ведьму, посмотреть, как ему понравится, когда его облизывают и пожирают языки пламени, как нас пожирало его чертово лицо, и это гребаное лицо обуглилось бы, превратилось бы в пепел, который мы развеяли бы по ветру или спустили бы в унитаз. Я лежал без сна по ночам — один, совсем один, протягивая руку туда, где раньше спала твоя мать. Я лежал, широко раскрыв глаза в темноте, думая, что эти фотографии совсем рядом, в коробке, просачиваются сквозь половицы, как змеи, плюют ядом в тебя, в меня, в нас всех. Я собирался с духом, чтобы сжечь это дерьмо, но меня всегда сдерживала память о Маргаретте, ее проекте, ее чаяниях, нежелании предать то, о чем она мечтала в надежде, что это выход. Когда Кэм появилась в нашей жизни, я погасил этот порыв, потому что она так похожа на твою мать. Я же видел, что ее соблазняет монстр, но обманывал себя, поверив, что она сможет его приручить. А потом он вызвал ту амнезию — и даже тогда я сдержался, было несправедливо выбрасывать фотографии, когда Кэм не могла протестовать, участвовать. А когда она очнулась, я обрадовался: может, он насытился. Но теперь ясно, что он наложил на нее еще одно заклинание, привлек легионы других злодеев, и мы должны решительно вмешаться, ты обязан показать ему, кто здесь главный, и именно ты, а не я должен это сделать.