Ариэль Дорфман – Призраки Дарвина (страница 24)

Изыди, возвращайся туда, откуда ты пришел, демон, гниющий в какой-нибудь европейской могиле или обглоданный рыбами на дне бескрайнего моря. Ты влюбился в нее, ты созерцал ее моими глазами, не мог убить ее, как мою мать, и поэтому ты сохранил моей Кэм жизнь, оставил меня с ней, но без нее, черт бы тебя побрал, будь ты проклят! Хотя ты и так проклят, разве мое проклятие или моя боль что-то значат для тебя, ведь призраку наплевать, что он похитил ее душу, а заодно и мою.

Безумные мысли; что я знал о том, чего он хочет, да и вообще о нем? Безумные мысли, но когда теряешь кого-то, как я потерял любимую и наш дом, не получается жить дальше, если только немного не сойдешь с ума.

Однако даже в пылу безумия и горя мне было ясно: каким бы планом ни руководствовался посетитель, он опирался на то, что находился в центре моего существования и внимания, доказывая, что по-прежнему является моим хозяином и господином. Готов ли он был преподать мне урок любви, как казалось Кэм, когда ее поиски подходили к концу, или он ненавидел меня, в чем я был уверен с самого начала, — в любом случае ему требовалось мое содействие, чтобы продолжать и дальше процветать.

Тогда нужно его игнорировать, отделить его от лица и тела, не делать больше фотографий, никогда, ни единой. Я перестану отныне вдыхать в него жизнь. Без меня ему конец.

Только однажды — в тот день, когда папа привез Камиллу из Берлина и ждал, когда я спущусь по роковой лестнице, а Хью и Вик молча наблюдали за происходящим, я допустил очередную фотосессию. Отец тогда словно бы прочитал мои мысли и нанес превентивный удар, прежде чем я успел объявить о радикальном решении.

— Давай сделаем снимок.

— Нет, — огрызнулся я. — Больше никаких снимков. Пусть сидит там в темноте, посмотрим, как ему понравится. Никаких больше появлений и выходов в свет.

— А что, если… — Отцу не нужно было заканчивать эту фразу.

Что, если этот вурдалак доволен? Что, если он исчерпал свои возможности появляться и растратил остатки энергии на ужасающее вмешательство? Что, если тяжелое состояние Кэм смягчило его сердце? Что, если жертва моей жены утолила его похоть и жестокость?

Вместо этого отец добавил:

— Ради нее. Это первое, о чем она попросит, когда к ней вернется память — а она вернется, доктора нас обнадеживают, — Фицрой, она захочет узнать, здесь ли он.

Так что я позволил сделать еще один снимок, дал Генри еще один шанс навсегда исчезнуть, позволил папе нажать еще раз кнопку на еще одном полароиде, в последний раз, подумал я, наблюдая, как камера выплевывает мое изображение.

Он был там. Разумеется.

Ничто не могло его успокоить.

Я предал его смерти и забвению.

Если захочешь вернуться, сволочь, поищи кого-нибудь еще.

Как описать следующие годы? Прежде всего, это тягучая сладость, пока я наблюдал, как Камилла Вуд снова становилась Камиллой Фостер. Она быстро училась, что неудивительно. Как только Кэм осознала свое состояние, как только оплакала кончину своего отца во второй раз, как только сосредоточила свой разум на том, что кричало диким криком ей из зеркал о безвозвратной потере лет и опыта, она со всем хладнокровием и спокойствием сосредоточилась на том — у любого ли человека, потерявшего память, нашлось бы столько внутренней силы? — чтобы начать все сначала, четырнадцатилетняя девочка в теле взрослой женщины.

— Да некоторые люди, — улыбалась она, — убили бы за возможность оказаться в моей шкуре.

По крайней мере, чувство юмора никуда не исчезло. С другой стороны, все научные знания, которые Камилла накопила с подросткового возраста, казалось, испарились. Было больно смотреть, когда я разложил перед ней — это случилось через две недели после ее возвращения из Берлина — стопку ее заметок по ДНК, молекулярной биологии, зрительной памяти. Она изумилась:

— Это я написала?! Я работала в МТИ и стажировалась в Институте Пастера в Париже?!

Но она была не из тех, кто впадает в депрессию, и такой же осталась. Я помог ей заняться наукой, сосредоточившись на ее собственном случае: мы вместе изучали мозг, и Кэм училась с невероятной скоростью. В поле СА1 гиппокампа, где должно быть поражение, оно никак не проявлялось. Но врачи настаивали на том, что это, скорее всего, диффузное повреждение аксонов, что бы это ни значило; и мы начали отсюда, выяснив, где хранится долговременная память, какова роль нейротрансмиттеров, как мозг восстанавливается после травмы и как личность формируется и не распадается благодаря тому, что мы помним.

— Почему я столько сил вкладывала в изучение памяти, особенно визуальной, и того, как она генетически передается от поколения к поколению? — спросила она, глядя на меня такими невинными глазами, что я чувствовал себя преступником, грязным, очень старым — на несколько веков старше, чем она. Я сказал, что ей придется выяснить это самой. Лучше всего воспроизвести промежуточные этапы своего предыдущего исследования, как если бы она распутывала эту ниточку впервые. Если сразу перепрыгнуть к выводам, она только запутается. Отчасти это было так, но куда более глубинная правда заключалась в том, что если бы я открыл, почему она ступила на этот путь утром в день моего четырнадцатилетия, то пришлось бы представить моего посетителя и закрепить его фантасмагорическое присутствие в ее глазах и сознании, а я категорически отказывался это делать.

В этой стратегии имелись некоторые шероховатости, которые я осознал, когда было слишком поздно вносить какие-то изменения. Возможно, нельзя было лишать ее движущей силы, навязчивой идеи, которая отвлекла ее от изучения рака и заставила с головой уйти в расследование, как образ незнакомца вдруг проявился внутри любимого мальчика. Без этой мотивации наука казалась далекой, абстрактной, утомительной. Камилла послушно читала, совершала какие-то телодвижения, продолжала оставаться гением химии и биологии, вот только искра погасла.

К счастью, ее привлекли другие области знаний. Кэм по-прежнему великолепно говорила по-немецки и по-французски, это были ее моторные навыки, если уж на то пошло, но теперь она проявляла особый интерес к испанскому. Прежде чем она вернулась из Берлина, я унес на чердак все книги об Огненной Земле и путешествиях Кука и Дарвина, Магеллана и Уэдделла и все материалы по антропологии и истории. Я также спрятал от нее бесполезный список подозреваемых, фотографии и отчеты, присланные из Европы, все сообщения и ксерокопии, бесцеремонно запихнув всю кипу бумаг в ящик вместе с фотографией Виктора Гюго, которую мой проклятый предок сделал более века назад. Но я не додумался спрятать заодно словарь испанского и учебник грамматики, и очень скоро Кэм ухватилась за них и начала совершенствовать свой испанский.

— Почему испанский? — поинтересовался я.

— Он пригодится, — ответила Камилла, и я почувствовал, как холодок побежал по позвоночнику, а потом сгустился в желудке.

Такими же словами она побуждала меня изучать именно этот язык. Но я не мог упомянуть об этом, не раскрывая, почему она заставляла меня взяться за испанский: потому что считала, что он нам пригодится, если мы когда-нибудь отправимся на Огненную Землю.

Но я скрывал от нее не только это.

Фото, для начала.

Доктор Далримпл, ее лечащий врач здесь, в Штатах, сетовал, что нет никаких проверенных лекарств от ее болезни, но, однако, фотографии не помешали бы. Описаны случаи, когда образ из прошлого помогал пациенту все вспоминать. И мы действительно завалили ее немыслимым количеством снимков ее с отцом, а затем без него, с выпускной церемонии, зарисовками из ее парижских поездок, но все тщетно, никаких ассоциаций они не вызывали.

Я ощущал, что всякий раз ей хотелось спросить, почему среди этой обширной коллекции нет моих портретов, даже со свадьбы нет ни единого снимка. Да, ее так и подмывало задать этот вопрос, но она поняла, непонятно откуда, что озвучивать его не стоит. Она считала, что у меня аллергия на фотографии и родные просто решили, что мне надо держаться подальше от фотоаппаратов, так что моя единственная камера — это ты, Кэм, пошутил я, и она засмеялась над каламбуром. Видимо, смех был ее способом не признаваться, насколько неубедительными звучали все отговорки.

Мне больно было дурить мою любимую, наблюдать, с какой легкостью она принимала любую глупость, которую я изрекал, словно Кэм было четыре, а не четырнадцать: что я редко бывал в местах, где мы когда-то танцевали и веселились с друзьями, и что самый общительный и компанейский парень в школе стал теперь отшельником, а еще перестал плавать. Если у нее были какие-то сомнения, она подавляла их, доверившись моей заботе. Ее утешала моя любовь, уверенность в том, что я могу ее защитить. Но это была не моя Камилла Вуд, не та дерзкая девушка, что ворвалась обратно в мою жизнь и последний год провела, прокладывая путь, который, как она думала, освободит меня от демона, которого я теперь не мог даже назвать в ее присутствии. Тайны, тайны… Они отравляли нас, как сточная канава.

Тем не менее не все было мрачным и двуличным, я преувеличиваю, опуская столько всего, что я продолжал смаковать.

Да, я про секс. Я ведь не упоминал, как наши тела заново открыли друг друга, не описал, как я целомудренно спал рядом, не желая, чтобы мой опыт того, чем мы занимались вместе, затмил то, что она забыла.