Арье Готсданкер – ЭГОИЗМ (страница 3)
А дома, на самой верхней кухонной полке, куда никто не лазит, стоит картонный пенальчик из-под вишнёвого пирожка — Вера тогда вымыла его и спрятала, на счастье. Он переезжал с ними уже дважды. Грузчики оба раза спрашивали: это выбрасываем? Нет, говорила Вера. Это берём.
Глава 4
Кисту находят на плановом УЗИ, в среду, в половине одиннадцатого утра. Вере тридцать девять лет.
Она ходит с этим знанием одна четыре дня — не потому что скрывает, а потому что ищет форму: как сказать такое человеку, у которого в четверг совет директоров, а в пятницу перелёт. В воскресенье за завтраком она говорит как есть, без подготовки, глядя в чашку: у меня нашли кисту, большую, врач сказала — оперировать, и возможно... Она не успевает дойти до «возможно».
Потому что он уже включился.
Это надо видеть — как он включается. Спина выпрямляется, взгляд фокусируется, из голоса исчезает всё лишнее. Так, говорит он. Кто смотрел. Где снимки. Почему сразу не позвонила. И уже идёт за телефоном, уже набирает, и его воскресный телефон начинает работать, как штаб: Борисыч, привет, нужен лучший гинеколог-хирург в городе, не хороший — лучший... да... да, своим... перезвони мне сегодня. Через два часа у него есть фамилия. К вечеру — номер мобильного. К утру понедельника Вера записана туда, куда записываются за три месяца, на среду.
И машина едет. Лучший хирург — седой, спокойный, с руками пианиста — смотрит снимки и говорит слова, которые она уже читала ночами в интернете: образование большое, граница с яичником нечёткая, тянуть нельзя, по ходу операции решим объём, готовьтесь к худшему варианту, в её возрасте это разумно. Худший вариант называется коротко и звучит как приговор на латыни. Детей больше не будет — не то чтобы они собирались, девчонкам пятнадцать и тринадцать, но между «не собирались» и «не будет никогда» лежит пропасть, которую женщина переходит в одиночку, и Вера переходит её в одиночку — в очередях на анализы, в гулких коридорах, в ночи, когда она лежит без сна и слушает ровное дыхание мужа, которому завтра рано вставать.
А он делает всё. Вот что потом будет невозможно объяснить ни одной подруге, ни одному психологу, ни себе самой: он делает всё. Платная палата — лучшая, угловая, с окном на парк. Гистология — срочная, по знакомству, не неделя, а два дня. Эндокринолог для подбора заместительной терапии — профессор, светило, к которому не попасть, — найден и оплачен вперёд. Сиделка на первые сутки. Соки, фрукты, халат, тапочки — куплены его помощницей по списку, составленному его помощницей. Ни один пункт не провален. Ни один. Другие мужья в этом коридоре сидят серые, растерянные, бесполезные, комкают пакеты — и жёны держат их за руки, утешая их в собственной болезни. Её муж не растерян. Её муж решает вопрос. Ей все завидуют: девочки, какой мужик, за таким как за стеной.
За стеной. Она потом найдёт это слово точным до смешного: стена — это то, что рядом, и то, что не обнимает.
Вечер накануне операции он проводит у неё в палате. То есть — в палате находится его тело в прекрасном костюме, сидит на стуле у окна, а сам он в телефоне: вторая очередь, банк, юристы, что-то горит, что-то всегда горит. Она лежит и смотрит на него. Ей надо сказать ему одну вещь — простую, постыдную, детскую: мне страшно. Мне так страшно, что холодные руки. Посиди со мной просто так, выключи телефон, возьми меня за руку и не решай ничего. Она набирает воздуха —
— и в этот момент он поднимает голову от экрана и говорит: всё будет хорошо. Я обо всём договорился.
И выходит в коридор, дописывать письмо, потому что в палате неудобно говорить по громкой.
Утром её везут на каталке по коридору, и он идёт рядом — но говорит не с ней, а с хирургом, на своём коротком языке: сколько по времени, когда первая информация, кому звонить. У дверей операционной он наклоняется, целует её в лоб — сухо, точно, как ставят печать — и говорит: я на связи. Последнее, что она видит, проваливаясь в наркоз, — не его лицо. Его лицо она не успевает найти: он уже отвернулся к врачу.
Операция проходит штатно. Худший вариант подтверждается буднично, одной строкой в выписке. Гистология чистая — все поздравляют, и это правильное слово, потому что бывает страшнее, потому что она будет жить. Терапия подобрана с первого раза, профессор доволен: редкий случай, говорит, обычно подбираем месяцами. Через одиннадцать дней её выписывают. Он присылает за ней машину с водителем — сам не может, сам в этот день подписывает то, что нельзя перенести. Дома её ждут цветы. Охапка роз. Карточка с логотипом цветочной компании: «Поправляйся! Мы тебя любим». Текст диктовала помощница, Вера узнаёт её слог.
Дальше — два месяца, о которых нечего рассказать, и в этом весь ужас. Всё налаживается. Швы заживают. Таблетки разложены по дням недели в пластиковой коробочке. Он внимателен — спрашивает по вечерам «как ты?» и слушает ответ секунд десять, искренне слушает, по-настоящему, все десять секунд. Жизнь возвращается в колею, и по колее видно, что колея — это всё, что осталось.
А в четверг в конце апреля, обычным вечером, когда девчонки разошлись по комнатам, а он рассказывает ей за чаем что-то про налоговую реструктуризацию, Вера ставит чашку на стол — аккуратно, без стука — и говорит: подожди. Мне надо тебе сказать.
И говорит. Спокойно, ровно, не заплакав ни разу, — и по этой ровности слышно, что текст готов давно, что он сложился ночами, в палате, в коридорах, и сейчас она просто впервые произносит его вслух:
— Я полюбила тебя того. Того, на «шестёрке», с пирожком. Я старалась принять тебя тем, каким ты стал, — честно старалась, много лет. Я не буду говорить, что ты меня предал. Не буду говорить, что отдала тебе лучшие годы. Ты ни при чём. Проблема во мне: я, по факту, адская терпила. Которая терпела и ждала. Ждала, что ты меня опять заметишь. Не полюбишь — этого я уже давно не жду. Просто заметишь.
Тишина. Холодильник на кухне включается и гудит.
Он сидит неподвижно, и внутри него идёт невидимая снаружи работа: он ищет, что здесь можно сделать, — и не находит. Будь это претензия — он бы возразил. Будь это условие — он бы выполнил. Будь это про деньги, про измену, про обиду — он знал бы протокол. Но она сконструировала единственную задачу, у которой нет решения: она объявила проблему своей. «Дело во мне» — на это нечего возразить, не споря с ней, а спорить с ней он сейчас не может, потому что где-то очень глубоко, в подвале, куда он не спускается, он знает, что каждое её слово — правда.
И он соглашается.
— Я понял тебя, — говорит он. Ровно. С уважением. И с облегчением — крошечным, постыдным, которого он сам в себе не заметит: нерешаемая задача снята с исполнения. — Скажи, как ты хочешь всё устроить.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.