архимандрит Савва (Мажуко) – Радость с горчичное зерно (страница 1)
архимандрит Савва Мажуко
Радость с горчичное зерно
Допущено к распространению Издательским советом
Русской Православной Церкви
ИС Р24-403-0073
© ООО ТД «Никея», 2024
© Савва (Мажуко), архим., 2024
Букет сивиллиных книг
(Вместо предисловия)
В день встречи с Энеем кумской сивилле было далеко за семьсот – возраст настолько приличный, что даже самая ветхая старость рядом с ним смотрится слишком свежей. Уже в раннем Средневековье почтенную сивиллу включили в число провидцев, предсказавших приход Спасителя. На медных вратах Благовещенского собора Московского Кремля она написана с воздетыми руками в царственных ризах и богатой короне, и десница Спасителя застыла в благословении над главой прорицающей девы. На фресках собора есть и другой образ: величественная сивилла со свитком в руках.
Все строго, возвышенно, иконописно.
Однако Вергилий рисует вещую деву в мрачных тонах, и там нет ни корон, ни воздушных туник, ни свитков со священными стихами. И образ из «Энеиды» крепко врезался мне в память, будто я сам это видел и теперь навсегда потерял покой: древняя старица сидит у устья пещеры, торопливо записывая пророчества не в пергаментные свитки и кожаные книги – нет, она слишком бедна для этого! – она пишет на листьях дуба, подобранных тут же, рассыпанных повсюду, но порыв ветра всякий раз подхватывает исписанную листву, бездумно кружит, путая страницы пророчеств, засыпая тропинки, унося далеко в горы, бросая в море драгоценные предсказания, и бедная старушка никак не может собрать все эти такие нужные и важные слова вместе, разложить по порядку, отбивая у ветра пожелтевшие осенние листья, путая свой почерк с проступившими жилками засохшего листа, пытаясь собрать воедино и божественное, и земное, и исписанные страницы, и те, что не тронуты пророческой рукой, чтобы уберечь, сохранить для людей хоть что-то.
(А. Галич)
Нескромно себя сравнивать с сивиллой – и размахом не вышел, и годами, и глубиной, – но благословляющую десницу Спасителя над собой слышу, потому что она над всяким, во-первых, христианином, во-вторых, сочувствующим, и мне кажется очень важным сохранить и собрать мои разбросанные и разнесенные ветрами листики воедино.
Пусть все это было написано в разное время, по забытым поводам, для непохожих людей, но все, что пишу, – это для друзей. Букет исписанных осенних листьев в утешение другу, маленькое зернышко отрады и ободрения к жизни в нашем ветреном и выстуженном мире, открытом всем сквознякам. Немного грусти, чуть-чуть задумчивости, крупица озорства и смеха – а вдруг в чьем-то живом сердце прорастет посеянная радость с горчичное зерно…
Радость с горчичное зерно
У входа в нашу церковь стоит елка по имени Лапа. Уж такая она высокая, стройная и раскидистая, что, идя в храм, невольно тянет «пожать» ее пушистую десницу. И пусть десниц у нее немало, но каждая добродушно дарит рукопожатие, после которого хочется самому улечься в эти уютные лапы и дышать ни с чем не сравнимым хвойным ароматом.
А ведь я помню ее маленьким тоненьким саженцем. Скорее бывает наоборот: деревья помнят не только наше детство, но и юность наших бабушек, и рядом с елочкой у нас растет столетняя липа, которая старше Никольской церкви. Но в первые годы нашего монастыря мальчики-монахи, как тогда называли нас старушки, любили садить деревья, и для деревца-малютки нашелся краешек земли.
Их было несколько, елочек-сестричек, но выжила только Лапа. Поднялась и расцвела! Начальство роптало: к чему такая громадина у самого входа? Требуем спилить! Но мы отстояли пушистую елку, и вот она радует всякого, кто идет на молитву, и птицы небесные укрываются в ветвях ее.
Хотя не только птицы. Однажды в утренних сумерках я здоровался с Лапой, и тут из синих иголок в меня воткнулась пара ярких бандитских глаз: дикий кот Мартын устроил в многоэтажной елке личную цитадель и неприступную твердыню, откуда совершались дерзкие вылазки. Ну и пусть! Будь я котом, лучшего пристанища и не найти!
От елки-малышки до огромного дерева – кажется, не так много времени прошло. Евангелие говорит о горчичном зерне, которое человек кладет в землю, и это самое маленькое, самое невесомое из зерен, почти невидимое семечко. Но вот проходят годы – топкие, вязкие, словно сквозь сон бредущие времена, – и из мельчайшего зернышка незаметно вырастает огромное дерево, крепкое и ароматное, такое уютное и живое, что дарит тепло и кров и птицам небесным, и одиноким путникам, и испуганным и брошенным зверятам.
Живое и статное дерево, выросшее из крошечного зерна, – это образ Царства Небесного, радости и жизни, которая начинается с малого и незаметного – встречи, слова, образа, незаметной слезинки на молитве и исповеди. Царство Небесное – это радость, которой надо поделиться, надо разделить, вот почему в день рождения Спасителя ангельские силы радуются вместе с людьми.
Перечитайте первые главы Евангелия: на Рождество ангелы сыпались с неба, словно спелые яблоки в летнем саду! Вестники Божии кочевали изо сна в сон, являлись в храме, уговаривали священников, успокаивали стариков, увещевали пророков и хвалили скромность Девы. Бесплотные духи не могли усидеть на небе, их распирала такая радость, что всего неба было мало, чтобы вместить ее. Вот почему, оставив на время мудрецов и пророков, хор бесплотных радовал своим пением перепуганных пастухов.
И где же тут не испугаться – вместе с вестником предстало многочисленное воинство небесное. Одного было недостаточно, каждый хотел подать свой бессмертный голос, каждому хотелось петь от великой радости. Ведь ангел так и сказал:
– Не бойтесь! Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям!
И там, где можно было просто сказать, собор ликующих духов разразился пением:
– Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!
Это не просто гимн, это пророчество. Ангелы пели из вечности о том, что открылось им как реальность великого примирения в Царстве Небесном: несмотря ни на что, не оглядываясь на океаны горя и слез, на изобретательность злобы – бесовской и человеческой, – однажды все мы, одинокие и раненые, соберемся под главою Христом, и Тот, Кто сегодня только малыш, словно зернышко спрятан в вертепе, разрастется в великое дерево надежды и отрет всякую слезу с лица детей своих.
Однажды на земле будет мир, мир наступит между людьми – именно это значит загадочное «в человецех благоволение», – среди людей откроется любовь, доброта и нежность, взаимное расположение – благоволение. И это будет такая радость, что земля не сможет ее удержать в себе, она прорвется в небо, и торжество ангельского мира сольется с человеческим ликованием.
И вся эта великая радость, которая добирается до нас лишь несмелым и неясным эхом, родилась из маленького зернышка радости, которое Господь положил в вифлеемской пещерке.
Мы давно живем. Мы слышали много красивых слов и волновались вдохновенными речами. Дева Мария собирала и хранила в своем сердце каждую крупицу откровения о Своем Сыне как великую радость.
Но вдруг заглянешь в свое сердце и не можешь отыскать ни крупицы радости, лишь страх и бесконечную усталость. Поделиться радостью? Где же ее отыскать? А если и найдешь – такая она маленькая, крошечная, словно выгоревший уголек или заморенное деревце.
Мы давно живем, а потому знаем: холод приходит не только на землю, порой зябнет и душа, и сердце остывает.
Померзнет, да и оттает. Если радость со временем стала маленькой-премаленькой, так что сразу и не разглядишь, надо собираться вместе, надо делиться последним, чтобы не остыть по одиночке. Вот почему христиане не могут усидеть дома в дни торжеств, вот почему литургия – праздник разделенной радости. И глядишь, там, где были две тощие рыбки и корочка засохшего хлеба, вдруг вырастает чудный пир, неудержимое веселье, где места и радости хватит всем.
В пасхальную ночь читают слово Златоуста «Аще кто благочестив…»: приходите на мой пир, кто постился и не постился, кто нес духовный подвиг и у кого совсем не было сил, и праведники, и грешники, и духовные атлеты, и немощные странники, покалеченные жизнью, – всех Господь принимает в Свою радость, каждый укроется в уютных ветвях великого дерева жизни.
Если радости осталось совсем на донышке, вспомните слово Златоуста и смело идите на пир в честь дня рожденья Сына Божия. Возьмите самое последнее зернышко своей радости и разделите его с другом.
Не все наши зернышки принимаются, не все деревья выживают, но, если прорастет хотя бы одно, оно того стоило!
Милосердные коты и святые крокодилы
Когда в доме египтянина умирала кошка, вся семья несла траур. Именно несла. Тут не скажешь «надевала траур», потому что в память о почившей все дружно сбривали брови. Если вы увидели человека без бровей, не сдерживайте соболезнований: кто-то потерял маленького друга.
Египтяне как один из самых древних народов хранили верность первобытному удивлению перед чудом живого, которое заходило так далеко, что зверей легко и с восторгом возводили в ранг богов. Не из невежества и языческой косности обожествлялись животные, а от по-детски безбрежного восхищения, от предельной взволнованности прекрасным.