Ardabayev Saken – Врач екатерины (страница 2)

Я замер. Внутри всё сжалось. “Кирилл никогда” Значит, он знает. Он сравнивает. Я заставил себя опустить взгляд как будто стыд, как будто слабость. Прости, тихо сказал я. И добавил, почти шёпотом: Голова путается. Это было рискованно. Но сработало. Граф не ответил сразу. Он смотрел долго, внимательно, будто пытался увидеть не лицо а что-то за ним. Потом наконец выдохнул. Падучая возвращается, сказал он уже тише, скорее себе, чем мне. Я зацепился за это мгновенно. Возможно, быстро подхватил я. После леса. Я не знал, что именно “после леса” должно значить, но звучало правильно. Граф кивнул одному из слуг. В дом. Его в комнату. Никого не пускать. Пауза. И уже мне: Отдохнёшь. Потом поговорим. Я кивнул снова. На этот раз осторожнее. И только когда меня повели внутрь, я понял: я не прошёл проверку. Я просто получил отсрочку. В своей комнате стало заметно спокойнее. Дверь закрыли, шум двора отрезало, и впервые за всё время я смог остаться один без взглядов, без давления, без необходимости мгновенно выбирать правильные слова. Я сел на край кровати. Мысли начали раскладываться по полочкам. Я в прошлом. Хорошо. Я болен тоже хорошо. Это можно использовать. Это оправдание. Щит. Берлин учёба доктор. Это пока оставим в стороне. Слишком много неизвестных деталей. Разберём позже. Главное сейчас падучая и потеря памяти. Это идеальная роль. Я почти усмехнулся. Если бы ситуация не была настолько безумной. Дверь скрипнула. И в комнату снова вошли женщины. Слишком быстро. Слишком заботливо. Я выпрямился. Ничего не помню, тётушки, сказал я спокойно. Вы кто? Они замерли на секунду. Ой чудно говоришь, всплеснула руками одна из них. Но в глазах уже загорелась та самая тёплая, слепая любовь, которую невозможно остановить логикой. Это же мы мы твои, Кирюшенька И они начали представляться наперебой. Мать. И её сестра бездетная тётка, которая явно считала меня почти сыном. Они крестились, перебивали друг друга, вспоминали мелочи, тянулись ко мне, как будто боялись снова потерять. Я слушал внимательно. Каждая деталь это кусок карты. Каждое слово зацепка. Потом привели кормилицу. Агафья, представили её. Женщина постарше, с усталым лицом и внимательным взглядом. Она посмотрела на меня дольше остальных. Слишком внимательно. Не помню, спокойно повторил я, не давая ей времени задать лишние вопросы. И сразу перехватил инициативу: Расскажите лучше, что со мной было. Как всё случилось. Женщины оживились.

Глава 3

И вот тут началось настоящее досье моей “жизни”. Оказывается, я учился в Берлине пять лет. Должен был закончить в этом году. Но болезнь. Падучая. Приехал домой неделю назад. И началось лечение народные методы, травы, грибы. Я медленно кивнул. Каждое слово укладывалось внутри, как слой чужой биографии поверх моей собственной. И чем больше я слушал, тем яснее становилось: я не просто занял тело. Я занял жизнь, которая уже была почти доведена до конца. Вот и всё тихо сказал я, когда они выдохлись и замолчали. Моя краткая история жизни. Чужой жизни. В моей голове. Я остался один в комнате только тогда, когда женщины наконец вышли, продолжая шептаться уже за дверью. Тишина снова стала плотной. Я выдохнул. И только сейчас понял, насколько сильно устал не физически, а внутри. Как будто весь день я держал на себе чужую маску, и она начала врезаться в лицо. Я поднялся. Комната была простой, но явно не крестьянской. Деревянные стены, тяжёлая мебель, сундук у стены, маленькое окно с мутным стеклом. Всё здесь говорило о деньгах, власти и старом порядке, который не имел ничего общего с моим миром. Я подошёл к сундуку. Руки сами потянулись к крышке. Щёлк. Внутри одежда. Аккуратно сложенная. Дорогая, добротная. Камзолы, рубашки, сапоги. И сверху несколько предметов, которые выбивались из общей картины. Книги. Я взял одну. Обложка потрёпанная, на незнакомом, но читаемом языке. Я удивился я понимал текст. Не идеально, но понимал. Как будто язык был не новым, а просто давно забытым. Это было странно. Я пролистал страницы. Медицинские записи. Анатомия. Симптомы. “Падучая болезнь”. Я замер. Пальцы чуть дрогнули. Значит, это не просто слухи. Он действительно изучал это. Кирилл. Я сел на край сундука и попытался собрать всё в одну линию. Студент в Берлине. Медицина. Болезнь. Грибы. Потеря памяти. Лес. И теперь я здесь. Я закрыл глаза. И в этот момент что-то мелькнуло. Коротко. Слишком быстро. Темнота. Руки, которые не мои. Запах сырости. И голос. Чужой, но знакомый. “Не ешь это полностью” Я резко открыл глаза. Сердце ударило сильнее. Я не помнил этого. Но тело будто помнило. Я встал. Нет тихо сказал я сам себе. И снова сел, пытаясь удержать мысль. Это не просто болезнь. Это не просто падение. С Кириллом что-то сделали. И если я начну копаться глубже. Я могу начать вспоминать то, что не принадлежит мне. И в этот момент за дверью снова раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Не женские. Я замер. Граф. Он вернулся. Шаги остановились прямо у двери. Пауза. И затем тяжёлый стук. Не просьба войти. Не формальность. Скорее уведомление: я уже здесь. Кирилл, голос графа был спокойным, но в этом спокойствии не было тепла. Открой. Я на секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Маска. Я поднялся, подошёл к двери и открыл. Он вошёл сразу, не оглядываясь по сторонам. Закрыл за собой дверь сам. Щёлкнул замок. Теперь это было не просто “разговор”. Это была изоляция. Граф прошёл вглубь комнаты и остановился у стола. Не сел. Не предложил мне сесть. Просто повернулся. Сядь, сказал он. Я сел. Он смотрел сверху вниз. Молчание затянулось. И чем дольше оно длилось, тем сильнее я чувствовал, как меня проверяют не словами, а давлением. Ты изменился, наконец сказал он. Я выдержал паузу. Болезнь, спокойно ответил я. Он чуть кивнул. Но не согласился. Болезнь не меняет взгляд. Тишина. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Граф сделал шаг ближе. В Берлине тебя учили медицине, сказал он. Ты должен понимать: я знаю, когда человек здоров и когда он прячет проблему. Я не ответил. Он наклонился чуть ближе. Ты знаешь, как ты выглядел, когда тебя привезли неделю назад? Я медленно покачал головой. Ты был не просто больной, Кирилл. Ты был сломан. Пауза. Ты не говорил. Не узнавал людей. Иногда он прищурился, ты даже не понимал, где находишься. Я слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Это не “потеря памяти”. Это хуже. Это значит, что настоящий Кирилл уже был на грани исчезновения ещё до меня. Граф резко выпрямился. А теперь ты стоишь передо мной и говоришь нормально. Смотришь нормально. Думаешь нормально. Он ударил пальцами по столу. Объясни. Я почувствовал, как время замедлилось. Слишком много правды опасно. Слишком мало тоже. Я выбрал середину. Я не помню всё, сказал я тихо. Но иногда возвращается ясность. Он молчал. Слишком внимательно. Я продолжил: После лечения грибами стало хуже. Потом провал. А сейчас как будто часть памяти вернулась. Это было рискованно. Но звучало правдоподобно. Граф долго смотрел на меня. И вдруг сказал: Грибы. Одно слово. Но в нём было всё. Я напрягся. Он медленно подошёл ближе к окну и, не глядя на меня, продолжил: Ты знаешь, что тебе давали не просто “лечение”? Я молчал. Он повернулся. И в его взгляде впервые появилась не просто строгость а холодная уверенность человека, который знает больше, чем говорит. Кирилл, сказал он тихо. Тебя не лечили. Пауза. Тебя удерживали. Я вернулся в комнату и лёг на кровать, уставившись в потолок. Дерево, трещины, тёмные пятна от времени всё это было слишком реальным, слишком устойчивым, чтобы быть сном. Но хуже всего было другое. Я начал думать. Не паниковать, не метаться именно думать. Холодно, почти как на экзамене. Факты были простые. Я здесь. Я в теле Кирилла. Отец граф. Мир технологически отсталый, но стабильный. И главное: меня здесь воспринимают как больного, но всё ещё полезного. Это значило одно у меня есть окно возможностей. Я закрыл глаза. Если я буду играть “Кирилла” правильно я выживу. Если начну резко ломать систему меня снова запрут. Или хуже. Я усмехнулся про себя. Значит, играем в Кирилла, тихо сказал я. И впервые за всё время это прозвучало не как ложь, а как план. Ночь пришла быстро. В деревне темнота была не городской не рассеянная, не мягкая. Она была плотной, почти физической. Как будто мир просто выключали. Лежать в комнате стало невозможно. Слишком тихо. Слишком много мыслей. Я сел. Потом встал. И понял, что если сейчас останусь здесь начну сходить с ума. Оделся. Тихо открыл дверь и вышел. Дом спал. Слуги, коридоры, свечи всё погрузилось в ровный, глухой сон. Только редкие скрипы дерева напоминали, что это не пустое место.

Глава 4

Я спустился вниз. И почти сразу услышал звук. Металл. Удар. Ещё удар. Кузня. Я пошёл на звук. Амбар. Наковальня. Горнило. Огонь внутри был живым, рыжим, почти диким. Он освещал широкую фигуру кузнеца, который работал без остановки. Здоровый мужик поднял голову, увидел меня и резко поклонился. Барин. Я кивнул. Подошёл ближе. Он сразу вернулся к работе, но уже заметно медленнее. Я посмотрел на изделие. Слишком простое. Грубое. Никакой точности. Никакой системы. Всё держалось на силе, а не на расчёте. Я провёл пальцем по заготовке. Так не получится, сказал я тихо. Кузнец замер. Я понял, что сказал это вслух. Пауза. Я выдохнул и добавил спокойнее: В Берлине делали иначе. Он не понял, но кивнул. Я осмотрел дальше. Огород. Инструменты. Ткань, которую мне показали днём. Всё было простым. Даже слишком. И чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: этот мир не просто отстал. Он застрял. .Когда я вернулся к дому, на пороге стоял отец. Отец. Он ждал. Как будто знал, что я выйду. Сынок, тихо сказал он. Вспомнил что-нибудь? Я на секунду задумался. А потом спокойно ответил: Нет, батенька. Пауза. И добавил: Но я многое начал понимать. Он прищурился. Например? Я посмотрел ему прямо в глаза. И впервые позволил себе мысль, которая могла изменить всё: Что это место можно изменить. Тишина. Очень длинная. Опасная. В европе прогресс папенька . Там станки и печи . Люди делают деньги на прогрессе ,а мы землю плугом пашем. А чем же еще можно землю пахать спросил удивлённый отец. Я понурил голову ну не техник я ни разу . Я доктор. Иди сынок полежи сказал осторожно отец. Вот нахватался верхов думал я идя в спальню . Маменька принесла мне сумку которую я привез из германии я ахнул там был все инструменты для проведения операции. Поцеловав ее в щеку я убежал в спальню. Ну вот жизнь улучшается думал я . Инструмент есть осталось приобрести лекарства. Я побежал к отцу . Папенька оказывается у меня инструмент есть . Я что зря ваши деньги проедал . Разрешите купить лекарства а то вдруг понадобиться а их нету. Отец снова посмотрел на меня с подозрением но возражать не стал. Глашка крикни Тимофея скомандовал отец. Пришел конюх и поклонился . Свози молодого графа в Москву . да следи за ним чтоб не упал понял .Тимошка поклонился . И я не долго думая побежал собираться. Колёса кареты мерно застучали по дороге, и деревня быстро осталась позади, утонув в утреннем тумане. Лошади шли ровно, без спешки Тимошка держал их уверенно, иногда тихо покрикивая, поправляя упряжь и бросая на меня короткие взгляды, будто проверяя, не передумал ли я в последний момент. Я устроился на мягком сиденье, прижав к себе небольшой мешочек с деньгами, который дал мне отец. Он казался неожиданно тяжёлым не столько из-за монет, сколько из-за ответственности, которая вдруг навалилась вместе с этой поездкой. Москва слово звучало громко и немного пугающе. Далеко ли ещё? спросил я, выглядывая из-под полога кареты. Тимошка не обернулся, лишь хмыкнул: До темноты будем в городе, если дорога не подведёт. Лошадей не гоним, как барин велел. Я кивнул, хотя он этого и не видел. Дорога тянулась бесконечной серой лентой: поля сменялись редкими перелесками, потом снова открывались пустые пространства. Где-то вдалеке кричали птицы, и от этого становилось ещё тише внутри кареты. Постепенно мысли начали путаться. Всё, что было утром голос отца, его рука на моей голове, его слова теперь казалось уже чем-то далёким, будто это случилось не сегодня. И вдруг Тимошка резко натянул поводья. Тпру! коротко бросил он. Лошади остановились. Я насторожился. Что там? Тимошка прищурился, глядя вперёд на дорогу, где между деревьями виднелась тёмная фигура. Она не двигалась. Похоже, кто-то стоит тихо сказал он. Не нравится мне это. Я невольно сжал край сиденья сильнее. Впереди дорога уже не казалась такой безопасной, как ещё минуту назад.