Ardabayev Saken – Отель в Паттайе (страница 5)

Глава 8

Я вышел на перрон. Поезда не было. Только рельсы, уходящие вдаль. И ощущение, что меня только что… не просто проверили. А запомнили. «Вот это поворот», подумал я. История дала мне лёгкий щелчок по носу, чтобы я не отвлекался от возложенной на меня миссии. Я прошёл к начальнику вокзала и получил билет на следующий поезд. Он мне сообщил , что мой чемодан будет в отделении милиции на станции Кавказская . Мне предстояло около часа болтаться на вокзале. Меня посадили в общий вагон, но я этому был рад. Вагон был шумным: люди, в основном местные, друг друга знали и громко обсуждали события, перебивая друг друга и смеясь. Я улёгся на вторую полку и, от досады на себя, быстро уснул. Проснулся в обед. Присев за освободившийся столик, хотел поесть, но настроения не было, и я пошёл в вагон-ресторан. Я зашёл в вагон-ресторан. Пахло горячими котлетами, варёной картошкой и крепким чаем, смешанным с лёгкой ноткой табака. Столики были обиты красным линолеумом, покрытым царапинами и пятнами, за которыми прятались истории прошлых пассажиров. За барной стойкой стояла проводница в тёмно-синем платье с белым воротничком, её волосы аккуратно закручены в пучок, а глаза внимательные, наблюдающие за каждым. В вагоне сидели разные люди: кто-то играл в карты, кто-то тихо разговаривал. Мужики в кепках обсуждали урожай и новые цены на зерно, женщины шептались о соседских детях, словно боясь, что их могут услышать. Иногда в разговоре звучало осторожное упоминание о последних новостях из Москвы, но никто не говорил прямо только намёками. Я присел за свободный столик, заказал чашку крепкого чёрного чая и тарелку с картофельным пюре и котлетой. Пахло так, что сразу захотелось есть. Я взял ложку, но мысли снова вернулись к утренней потасовке и милиции. Словно эти события оставили на мне невидимый отпечаток, который никуда не исчезал. Рядом за соседним столиком мужчины обсуждали строительство новой фабрики. Их речь была быстрой, но осторожной, каждое слово взвешивалось: «говорят, на стройке нового цеха будут работать больше людей… но это, конечно, слухи». Женщина, прислушиваясь к их разговору, кивала головой, как бы подтверждая, что она «в курсе», но добавляла свои комментарии тихо, почти шёпотом. Я пил коньяк и слушал, как вагон слегка покачивался на рельсах. Сквозь шум слышались мелкие крики детей, стук посуды, свист проходящего паровоза на встречном пути. Всё было живым и привычным, но в то же время странно чужим. Я снова вспомнил Михаила, Ирина, Наину… и ощущение, что моя миссия только начинается, стало сильнее. В вагон идти не хотелось, да и алкоголь уже мутил сознание, когда ко мне подсел парень. – Не занято? спросил он тоже нетрезвым голосом. Я осмотрел вагон-ресторан – он был пуст. Потом посмотрел на лицо парня: нос картошкой, белорус. Вы белорус? спросил я, как бы невзначай. А что вы имеете против белорусов? икая, ответил он. Я натянуто улыбнулся: Да всю картошку съели. И мы расхохотались. Анатолий, представился он. Мы познакомились. Он оказался свободным художником, но пил коньяк. Вот такие люди жили в СССР. Не хочу идти в вагон, тем более в общий, посетовал я. Да, согласился он. У нас всё общее в СССР. Мы выпили за это. Куда едешь? спросил он, отпив я своего стакана лимонада. К морю, ответил я грустно. Представляешь, у меня чемодан уехал к морю без меня, пожаловался я. Он озадаченно посмотрел на меня, потом на стакан, и махнул официантке. Нам принесли лимонад, и я попросил закуски, потому что горячее уже не подавали. Как уехал чемодан? спросил он, узрившись на меня. Я рассказал ему всю историю с вокзала. Он пожал мне руку: Ты настоящий комсомолец, сказал он горячо. Хочешь ко мне в вагон? У нас есть место свободное. Хорошо, согласился я. Собирайся, сказал он, вставая. Я встал, огляделся. Нам, беднякам, собраться что подпоясаться, сказал я ухмыляясь. Мы вошли в его вагон. Пространство было тесное, но уютное: на полках стояли скрученные холсты, несколько небольших карандашных рисунков приколочены к стене, рядом лежали книги о живописи и литературе. В воздухе висел лёгкий запах коньяка, смешанный с запахом старого дерева и краски. Садись, сказал Анатолий, ставя передо мной ещё один стакан лимонада. Я знаю, что горячее здесь уже не подают. Но нам хватит закуски. Он достал из сумки хлеб, колбасу, солёные огурцы, и мы устроились напротив друг друга. Вот так и живём, продолжал он, глядя в пустое окно, в СССР каждый ищет свои удовольствия. Кто книги читает, кто коньяк пьёт, кто рисует. Я взял кусок хлеба и задумался. Всё это казалось странным: свобода художника в условиях, где всё общее, где всё под контролем, где каждый шаг может быть замечен и оценён. А рисуете много? спросил я. В основном по ночам, усмехнулся он. Днём следят. А ещё иногда приходится скрывать… Он махнул рукой, как бы намекая, что «всё своё скрывать это правило». Я слушал его и смотрел на рисунки: портреты, пейзажи, эскизы скромных интерьеров. Всё было живое, честное, с ощущением дыхания автора. Вот так мы и существуем, сказал он. Кто-то живёт по правилам, кто-то ищет свои пути. Иногда вместе смешиваемся, иногда друг от друга прячемся. Мы выпили ещё по стакану лимонада, закусили, и разговор постепенно перешёл на поездку. А куда ты направляешься? спросил он. К морю, ответил я. Красота… сказал Анатолий и снова посмотрел в окно. Но чемодан твой уже уехал, понял я. Вот так и бывает: вещи едут сами, а человек отдельно. Я улыбнулся, и в этом моменте ощущение странной свободы художника показалось мне притягательным. Здесь, среди холстов, рисунков и тихого вагонного шума, можно было забыть про милицию, поезд и даже про всё, что ждало меня за пределами этого купе. Знаешь, сказал он, наклоняясь ко мне, иногда лучше просто пить коньяк, рисовать и смотреть в окно. Всё остальное придумывают люди сверху. Я кивнул и снова посмотрел на его рисунки. Внутри вагон был почти тихим, лишь слышался стук колёс, смешанный с разговорами из соседних купе. Мир на время стал проще. Не рассчитав дозу алкоголя в новом теле, я тут же уснул. Но ночью меня стали будить толкали и терли уши. Всё было тщетно, и я продолжал спать, пока поезд не поехал дальше. Рано утром нас разбудили. Пришёл милиционер и потребовал у меня расписку о принятии вещей, то есть чемодана. Он козырял Анатолию и, как будто побаиваясь его, делал это демонстративно. Я открыл чемодан, посмотрел на вещи в бумажных пакетах: Да, всё на месте, сказал я, написал расписку о получении чемодана. Бросив чемодан на верхнюю полку, я спросил: А ты кто такой, Анатолий? Он ухмыльнулся: Я тот, кто картошку съел, произнёс он, смеясь. Поедешь со мной к морю, а то мне носильщик нужен: с меня крыша над головой и девушки. А, вот как, сказал я. Конечно, поеду. Поезд стоял на перроне Туапсе, поэтому умываться не пришлось. Перебив запах перегара лаврушкой, мы вышли на перрон, гружённые поклажей художника. На выходе из вокзала нас уже ждала машина, и, загрузившись, мы поехали. Машина доставила нас в вполне благопристойный дом на берегу моря. Мы выгрузились. Куда это я попал? спросил я у Анатолия. Так, домик у моря, ответил он неопределённо. Мы вошли в дом. Я занял предложенную мне спальню и распаковал вещи. Мы вошли в дом. Внутри пахло морской солью, свежим хлебом и лёгкой терпкой тягучей краской: Анатолий успел разложить свои материалы. Стены были простые, белёные, но на каждой полке стояли небольшие скульптуры, глиняные фигурки, карандашные наброски. На столе лежали кисти, тюбики с красками и пустые бутылки из-под вина, словно подтверждая, что здесь живут творческие люди. Смотри, сказал Анатолий, махнув рукой, тут всё моё. Рисую, пью, думаю. Он уселся на диван, сплетая руки за головой. Вроде и свобода, а вроде… всё равно на всякий случай смотришь, кто зайдёт. Я осмотрел комнату. На подоконнике стояли полупустые банки с вареньем, а рядом старый радиоприёмник, тихо шуршащий советскими песнями. За окном море бликовало на солнце, лёгкий ветер колышет листья деревьев во дворе. Ну и как тебе новая жизнь? спросил Анатолий, не поднимая глаз. Здесь проще, чем в поездах и вокзалах, да? Я кивнул. Зато честнее, добавил он с усмешкой. Каждый за себя, каждый со своими слабостями. Я сел рядом, поставив стакан с лимонадом на стол. Знаешь, сказал я, поезда, милиция, чемоданы всё это оставляет след в голове. А здесь… я махнул рукой на дом и море, кажется, можно забыть о тревогах. Он кивнул. Тут, в тишине, понимаешь, кто ты и что тебе важно. Он снова усмехнулся, подмигнув. Я вот, например, свободный художник, а ты… комсомолец, да? И всё равно мы можем сидеть здесь, пить, говорить, смеяться. Мы молчали несколько минут, слушая как тихо шумят волны и лёгкий ветер сквозь открытые окна. Море казалось огромным, почти безбрежным. Я смотрел на горизонт и думал, что ещё вчера всё было иначе поезд, вокзал, милиция, потасовка, алкоголь. А теперь тихий дом, свои правила, свои запахи, и почти настоящая свобода.

Глава 9

Ну что, сказал Анатолий, завтра будем рисовать, может, прогуляемся по берегу. Море вдохновляет. Он улыбнулся, откинулся на спинку дивана и отпил лимонад. А пока отдыхай, набирайся сил. Я улыбнулся в ответ, чувствуя лёгкость, которая редко приходила в последние дни. Внутри меня словно переставляли детали: тревога всё ещё была, но страх остался где-то далеко, на перроне, в поезде, с милицией. Здесь, у моря, было место, где можно просто быть человеком. Переодевшись, я вышел. Анатолий с усмешкой посмотрел на меня: Это вот так одевается пролетариат? спросил он. Я был в простых коричневых брюках, тениске и штиблетах. Да вот, в Гуме прибарахлился, ответил я. Нет, сказал он твёрдо, наши так не ходят. Нас пригласили завтракать. Мы сели за стол и выпили вина. Стало легче. Ты молодец, похвалил меня Анатолий. Есть в тебе стержень, и не похож ты на нашу молодёжь и комсомольцев, это хорошо. Я отпил вина и, не боясь разоблачения, посмотрел ему в глаза. Знаешь, Толян, люди они разные бывают, и хлопнул его по плечу. Он был явно непростым парнем, но я не хотел его расспрашивать. Пачку денег при расчёте в вагон-ресторане он тоже заметил и считал меня тоже непростым. Ну ладно, один на один, подумал я. Допив своё вино, я предложил: Давай к морю. Не поверишь, ни разу не купался в Чёрном море, и встал. А в каком море купался? спросил он, вставая. В Средиземном, ответил я на автомате и пошёл побыстрее, чтобы избежать расспросов. Выйдя во двор, я всё же не избежал разговора. Ты был в Болгарии? спросил он, прищурюсь. Мелко берёшь, ответил я, желая его запутать. Ого-го! произнёс он восхищённо, осматривая меня с ног до головы. Ему было невдомёк, что перед ним российский офицер из будущего, который один раз только съездил на море в Турцию, в Кемер. Но я не стал вдаваться в подробности и произнёс: Был у греков. Отлично! восхищённо сказал он. Я определился для него как человек своего полёта. А почему ты не спрашиваешь, где я был? спросил он, забегая передо мной. А зачем? ответил я вопросом на вопрос. Ты как еврей, удивился он. Но это и хорошо, это отличает тебя от остальных. Пьёшь коньяк, дерёшься на вокзале, не боишься за свои вещи, едешь куда хочешь ты свободнее меня в своих желаниях, сказал он, и мы, сев в машину, поехали к морю. Я вышел на берег. Пляж был узкий, но просторный для наших глаз песок тёплый, серо-золотистый, с мелкими ракушками и обломками морских водорослей, привезённых приливом. Волны неспешно катились к берегу, тихо шурша и разбиваясь о камни. Море бликовало под солнцем, то синеватое, то серебристое, словно рассыпанные монеты, отражающие свет. Ветер был свежий, солёный, с лёгким запахом хвои и влажной глины, которую приносил с собой прибой. Небо было ясное, голубое, и лишь редкие облака медленно плыли над горизонтом. На песке здесь и там лежали выброшенные морем водоросли, а среди них маленькие камушки, гладко отполированные водой. На пляже можно было увидеть людей: кто-то шёл вдоль берега, разглядывая ракушки, кто-то сидел на простых одеялах, тихо разговаривая или отдыхая. Дети смеялись и строили маленькие замки из песка. Рыбаки стояли у воды с удочками, осторожно закидывая леску. Атмосфера была медленной, спокойной, почти сонной совсем другая, чем шум вокзалов и поездов, где ещё вчера я провёл ночь. Я подошёл к воде, и волна нежно омыла мои ноги, холодная и мягкая одновременно. Солёная вода щекотала кожу, оставляя лёгкое ощущение свежести и силы. Море было прозрачным возле берега, и можно было увидеть мелкие камешки на дне, а дальше оно становилось тёмным, почти синим. Вдали виднелись скалы, покрытые редкой зелёной растительностью, и крошечные лодки, качающиеся на лёгком волнении. Я вдохнул глубоко: солёный воздух, запах водорослей, лёгкая прохлада на коже всё это делало утро особенным. Здесь не было спешки, контроля, опасности. Только я, море и солнце, сливающиеся в одно чувство свободы, пусть пока тихой и хрупкой, но настоящей. Как тебе Чёрное море? спросил Анатолий и шагнул в воду. Как-то скучно здесь, сказал я и вошёл вслед за ним. Да куда нам до Греции, произнёс он, догоняя меня. Мы поплыли по волнам. Он отставал, поныряв и глотнув немного солёной воды, и мы шумно вышли на берег. Вода в сентябре была тёплой бархатный сезон. Выйдя на берег, мы обтерлись и поехали домой. Потом он повёз меня к знакомому фарцовщику Феде, потому что ему не нравился мой вид. Как ты в загранку ездил с такими вещами? изумлялся он. Да раздарил все вещи, отмахнулся я. В квартире, куда он привёз меня, был целый склад. Я купил себе костюм на вечер, костюм летный, пару джинсов и рубашек с туфлями летними и классическими. Купил также кепку с очками. Чем будете расплачиваться? насмешливо спросил Федя. Когда я вытащил пачку долларов, он остолбенел и посмотрел на Анатолия. Толян тоже был удивлён. Рассчитавшись с Федей, я спросил: Есть приёмник на батарейках?