Ardabayev Saken – Опаленный (страница 4)
Он коротко рассмеялся.– Умный. Мне такие и нужны. Не быки без мозгов.
Он наклонился ближе, и я уловил в его дыхании лёгкий запах алкоголя – не перегар, а именно вчерашний, дорогой. Значит, пил, но меру знает. Ещё один штрих к портрету.
– Смотри. Я здесь не просто так. Город перспективный. Молодёжь злая, денег мало, а значит – управляемая. Моталка нужна. Не для понтов. Для контроля.
– Контроль – это уже почти власть, – сказал я.– Вот именно. А власть – это деньги. И безопасность. Он снова замолчал, давая словам впитаться. За окном бабки всё так же сидели на лавке, дети визжали, бельё хлопало на ветру. Мир жил своей жизнью, не подозревая, что в белой жиге решается чья‑то судьба. – Мне нужны такие, как ты, – продолжил он тише. – Не трепло. Не крыса. Ты войдёшь в костяк. Остальные – шелуха.
– А если я скажу «нет»? Он посмотрел на меня спокойно, без угроз, без эмоций. И от этого стало не по себе. – Тогда ты просто останешься здесь жить. Как все. Бедно. Коротко. И всегда под кем‑то. Я почувствовал, как внутри шевельнулось старое, забытое чувство – смесь злости и холодного расчёта. Он прав. Но и он ещё не знает, с кем говорит. – А Витёк? – спросил я. – Его долг. – Это мелочь, – отмахнулся Курбет. – Варана и Кобса я сам прижму. Для тебя это даже плюс будет. Долги – лучший способ привязать людей. Он открыл бардачок, достал пачку сигарет, предложил мне. Я взял, прикурил. Дым лёг в лёгкие тяжело, с горечью. В голове прояснялось.
– Подумай до вечера, – сказал он, заводя мотор. – Но долго не тяни. Такие предложения два раза не делают. Машина мягко тронулась, а я остался сидеть, глядя вперёд, чувствуя, как весна пахнет не только теплом, но и будущими неприятностями. Я молчал, слушая его, и чувствовал, как в салоне сгущается воздух. Он уже не уговаривал – он заманивал, как охотник, который знает, что зверь устал и рано или поздно остановится. От него тянуло смесью бензина, сигарет и уверенности в собственной правоте. Такой запах бывает у людей, которые ещё не сидели, но уже примерили на себя эту тень.
– Дружба, – повторил я медленно, будто пробуя слово на вкус. – Она либо есть, либо её продают. А когда продают – это уже не дружба. Курбет усмехнулся, но глаза остались холодными. – Ты философ, Вовчик. Такие долго не живут, если одни.
– Зато живут по‑своему. Он посмотрел на меня внимательно, словно в последний раз прикидывал, сколько во мне можно выжать. Потом махнул рукой, будто отгоняя назойливую мысль. – Ладно. Семь вечера. Гаражи за стадионом. Не понравится – уйдёшь. Я никого силком не держу. Это была ложь, и мы оба это понимали.
Я вышел из машины, хлопнул дверью. Солнце ударило в глаза, запах двора снова накрыл: тёплая пыль, кошачья моча у подъезда, сладковатый дух стиранного белья. Шум детей, скрип карусели, далёкий лай собаки. Обычная жизнь, такая хрупкая и такая настоящая.
Белая жига тронулась, колёса тихо зашуршали по асфальту, и Курбет растворился за углом дома. Я стоял ещё несколько секунд, чувствуя, как под кожей гуляет напряжение. Усталость навалилась резко, будто кто‑то выключил внутренний рубильник. В голове шумело, во рту пересохло, хотелось закурить ещё одну, но я сдержался. Алкоголь, выпитый накануне, напоминал о себе тупой тяжестью где‑то за глазами.
«Пять-шесть месяцев», – снова всплыло в голове. Смешной срок. И слишком долгий одновременно. Я развернулся и пошёл обратно к подъезду, понимая, что этот разговор – только начало. И что вечером мне придётся снова смотреть в глаза человеку, который не привык слышать «нет». − Да я в таком виде… − попытался я отмазаться, но уже понимал, что придётся идти. Иначе будут у меня проблемы, стопудово. Курбет затевает что-то мощное и явно нехорошее, и чует моя душенька – если сейчас отморожусь, потом прилетит так, что мало не покажется. Он из тех, кто не забывает и не прощает.
− Ладно… приду, гляну! – сказал я, открывая дверь и стараясь смотреть уверенно. Пусть он и стаю собирает, но у меня тоже есть зубы, если что. С тяжёлым осадком вернулся в квартиру. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. В нос ударил запах вчерашнего перегара, холодного чая и застоявшегося табачного дыма. Новая жизнь начиналась совсем не с райских кущей. Настроение скатилось в минус.
Я знаю таких, как Курбет. Типаж хищный, без полутонов. Ему плевать, кого грызть, лишь бы добыча была. Такие липнут, как репей: если выбрал цель – будет давить, крутить, подминать, пока не добьётся своего. Ни морали, ни тормозов. Если он на меня нацелился, вариантов немного: либо исчезать, либо держать удар. В прямой драке он меня разберёт как орех. Сухой, жилистый, машется грамотно. Силы у него не меньше, чем у меня, а опыта больше. Как ни крути, взрослый мужик почти всегда сильнее восемнадцатилетнего пацана при равных габаритах. Не зря один хмырь, положивший на спор троих подростков на стадионе, сказал: «Вам бы в армии отслужить – тогда окрепнете». Конечно, если подросток – боксёр, а мужик – диванный, всё иначе. Но в среднем расклад не в мою пользу. С ним надо быть осторожным. За громкими словами про братство, честь и уголовную романтику всегда скрывается нижний слой – грязный, липкий, опасный. Это как айсберг: белая верхушка на виду, а девять десятых – под водой. И именно они рвут днище. Людей этим часто обманывают. Романтизируют таких персонажей в фильмах и книгах, красиво упаковывают, чтобы продать историю. Зритель сопереживает герою, а то, что этот «герой» может за понюшку табака покалечить или убить человека, остаётся за кадром. Действовать придётся по ситуации. Но одно я знаю точно – просто так Курбет от меня не отцепится. И тут в голове что-то щёлкнуло, будто старый рубильник с хрустом включили. А ведь всё это странно. Почему я сразу не подумал? Я же в это время должен жить в посёлке, в десяти километрах от города. Семилетним пацаном. Совсем другим. Рухнувшие на меня события накрыли память плотной пеленой, как туманом, и только сейчас он начал рассеиваться. Будто меня кто-то заколдовал и только что снял чары.
Глава 4
Я усмехнулся… А такое может быть? Чтобы я был там сейчас мальчиком, а здесь парнем? Вообще любопытно это проверить. И если так, тогда увижу себя самого. И свою настоящую мать. Не видел её уже двенадцать лет. Столько она уже лежит в земле. А всё до банальности просто. Люди часто живут странно, будто бессмертные. Да, в принципе, как и я жил… пишут черновик. Как-то один друг рассказывал. Занесло его куда-то в Сибирь смолу собирать. На весь тёплый сезон. В общем, сидит в глуши общество мужиков. Деньги неплохие получают. Смолу собрали, из сахара браги нагнали. Попивают самогончик, больше делать там нечего. Из цивилизации только маленькое радио. Электричество делают из банок: наливаешь в банку воду, добавляешь сахар, уксус или соль, опускаешь два контакта – один цинковый, другой угольный. И вуаля! Полтора вольта есть. Соединив нужное количество банок, можно получить вольтаж для маленького радио или двенадцати вольтовой лампочки. И вот однажды по бухой лавочке начали мужики стрелять по мишени, которую повесили на жилой вагончик, из мелкашки. А один спал в вагончике пьяный. Проснулся, поднялся с кровати, а один шнайпер стрельнул – и попал в окошко по закону подлости. Прямо мужику в голову. Собрались везти его в больницу. Он говорит: «Не надо, налейте водки». Пил пять дней. Потом голова совсем разболелась – и ни капли не помогло. Повезли в больницу. Там он умер почти сразу. Соседка через забор со мной проживала. У неё чирячок вскочил на веке. Ходила, платок прикладывала. Потом вижу – ходит как одноглазый пират с повязкой. Спрашиваю, что такое? Рассказывает: веко гноится, болит. Говорю: «Тётя Люда, в больницу». Не хочет. Мажет мазью. Месяца через три её сын таки приехал и отвёз в больницу. Там уже пошло заражение, глаз накрылся – удалили. Теперь ходит без глаза. С укором ей: «Я же говорил!» А она отвечает: «Да я боялась ехать в больницу, думала, что рак». Вроде бы от этого бы всё исчезло. Знакомая соседка, девчонка, доказывала мне, что в жизни преград нет. И доказательство этому – паркур. Я ей говорю: «Набери в YouTube «неудачи в паркуре» и посмотри, сколько уже калек. И поймёшь, есть преграды или нет». Потом повзрослела. Загуляла. Жёстко. Вечером её как-то встречаю, спрашиваю: − Гулять ходила? − Да это не я ходила гулять, а моя пипка. Говорю ей: − Света, угомонись. Спид не дремлет. Но она стала мне рассказывать, что спид – это просто легенда, чтобы с людей деньги через лекарства качать. Сейчас ездит, таблетки бесплатные получает, чтобы продлить свою жизнь после заражения. Медики же дают клятву Гиппократа. Но языки-то чешутся. На посёлке такого не скроешь из местечковой больницы. А вообще каких только чудаков нет. Да к тому ещё и плюс брехливые экземпляры попадаются. Одна знакомая мне так убеждённо рассказывала, что читала, будто родился ребёнок с искусственным сердцем. Бывалo часто смотрел в передачах или YouTube, как люди попадают в автомобильные аварии. И всегда было осознание, что это всё происходит с другими. С далёкими и незнакомыми людьми. С моими близкими такого не произойдёт никогда. Так вот… приехали мы однажды в город. Мамуля прёт на пешеходный переход как танк, хотя движение интенсивное. По сторонам не смотрит. Говорю ей: − Ты, когда на дорогу выходишь, по сторонам смотри. − Я на переходе! – отвечает упёрто. − Да что? Тяжело посмотреть? − Я на переходе! И вышла однажды в сумерки на переход трассы республиканского значения. И отнесли на кладбище. Ну, мне так ясновидящая и сказала: до самой смерти она не будет нуждаться в посторонней помощи. Всё так и получилось… Ладно, нужно думать, как быть дальше. На посёлок свой съезжу, когда приду в порядок. Сейчас первостепенные задачи нужно ставить. И да, я же ещё учиться должен. Но с таким фейсом сегодня на учёбу меня не разбудили. Пока синяки не пройдут, никакой учёбы. А значит, учиться начну после первого мая. Опять паломничество к трельяжу… Видок стал более красивый. Фингалы подсинели. Свезенная щека и сечка подсохли. В одном глазу часть белка красная, во втором красный вообще. Но зрение вроде чёткое. Оно потом на старости боком вылазить будет помутнением хрусталика или отслоением сетчатки. На тумбочке банка и записка. В ней мать сообщает, что оставила мне бодягу. Что ж… Сейчас займусь самолечением… Поприкладывал эту штуковину к глазу. Сразу эффекта не заметил. Да оно и понятно, может через время толк будет. Живот напомнил о себе нытьем. Осмотр кухни занял минуту: в столешнице ждала меня буханка чёрного хлеба, а в холодильнике, на радость, красовалась кастрюля с борщом. Через несколько минут плита весело шипела синим огнём, а по кухне поплыл божественный аромат. Борщ оказался тем самым, наваристым, каким бывает только в детстве − густой, с дымком, с фасолью и толстыми свиными ребрышками, которые таяли во рту. Я щедро присыпал их солью − это было просто объедение. Потом пил индийский кофе. Для этих времён красивая жестяная банка. С экзотической этикеткой. Горький, бодрящий, он разлился по телу тёплой волной. Перекур на балконе под аккомпанемент уличных звуков очистил голову. И вот, с новой остротой чувств, начал обследование квартиры. В нише старого гарнитура стоял Маяк-231. Продолговатый советский магнитофон, тяжелый, с двумя пластиковыми окошками, в которых замерли на нуле стрелки-индикаторы. Настоящий артефакт в моей прошлой жизни. Знаю ещё по детству, что он просто приставка. Чтобы услышать из него звук, нужны усилитель и колонки. Вместо них здесь использовался стоящий рядом проигрыватель Вега, который и играл роль усилителя. Микрокассеты… Ну это ещё ладно! В углу за диваном на блестящих лакированных ножках стоял настоящий реликт − бобинный магнитофон Днепр-12. Его массивный, почти гробовой корпус и алюминиевые ручки регуляторов выдавали в нем классическую модель, чья конструкция уходила корнями еще в семидесятые. Он выглядел как советский тяжелый крейсер в мире легковесных кассетников. Микрокассеты не подписаны. Видно, тот кто их слушал, и так знал, что где. Потому что там надорвана этикетка, там царапины, да ещё и разных заводов. Да и не много кассет, всего с десяток. Включил первую на Маяке. Итальянцы… Вторая Машина времени. С самыми хитовыми песнями. Слушать не стал, дальше кассета Круиза. Несколько песен нормальных, Волчок и Дерево, а так бутор. Перерыл пластинки и пласты. Юрий Антонов, какой-то иностранный Нон Стоп, никакой тоже. Следующая кассета порадовала. Дип пёрпл Дым над водой. А вот и нашёл что послушать − пласт Битлов. Включил и пошёл дальше обследовать квартиру. Возле тяжелого лампового телевизора Берёзка лежит свежая газета Знамя Победы. Развернул её на листе с телепрограммой… и внутри всё опустилось. Картина вырисовывалась безрадостная. Тут вообще был полный швах. Из двух программ, мерцавших в эфире, лишь Первая программа Центрального телевидения могла считаться более-менее нормальным каналом. Но и она не баловала: пара фильмов в сутки, да и те на следующий день утром дублировали, видимо, для тех, кто проспал. В остальном бесконечные новости, отчеты съездов и концерты самодеятельности. Программы про колхозы и прочая агитация. Единственным светлым пятном было воскресенье. С утра радует Утренняя почта, можно было хоть какие-то хорошие песни услышать, увидеть кумиров. Но блаженство длится недолго. За ней начинался неизменный марафон советской воскресной действительности: бодро-суровое Служу Советскому Союзу, затем занудное Здоровье с советами о пользе ходьбы, и, наконец, апофеоз − Сельский час, где всю страну учили, как правильно доить корову или сажать картошку. После такого дня хотелось просто лечь и смотреть в потолок. В общем развлекуха по полной. После нашей эпохи интернета такое впечатление, что попал почти в средневековье. Самое удивительное, что к этому времени уже давно слетали в космос и наделали кучу ядерного оружия. Но вот остальное как-то всё слабенько ещё. Я попал как раз в ту эпоху, из которой анекдот: Мужик приходит домой и кричит жене: − Быстро под одеяло! Та давай бегом раздеваться, пока он разувался и снимал верхнюю одежду. Подходит он к кровати запрыгивает и накрывает обоих одеялом. Включает батарейку на электронных часах: − Смотри! Светятся! Вообще, рассказывала мне мать, как в конце семидесятых с телека гордо вещали, что изобрели ЭВМ величиной всего с трёхэтажный дом. Так что технологии с этого времени шагнули очень далеко. Люди здесь другие, но как и всегда, часть людей живёт по принципу ЧЧВ – человек человеку волк. По второму каналу вообще ничего интересного. С телеком разобрался… Решив провести полную инвентаризацию, заглянул в спальню. Возле двери в кладовку, в прохладной пыльной тени за стиральной машинкой, прислоненный к обоям, стоял гитарный кофр. Внутри лежала настоящая красавица − концертная двенадцатиструнка. Осторожно достал её. Гриф увесистый и широкий. Корпус отзывался глухим, пустым стуком при постукивании. И тут я заметил главную странность: струн на ней было всего шесть. Вместо богатого, звенящего хора одинокие, запыленные жилы. Я где-то слышал, что настраивать такую бандуру целое искусство; нужен слух абсолютный. Может, поэтому кто-то махнул рукой и оставил лишь половину струнного строя, превратив роскошный инструмент в заурядную шестиструнку. Зато приталенный корпус порадовал: он в полтора раза больше, чем на обычной шестиструнке. Поэтому звук струны издавали глубокий и приятный. − Хороший барабан! − довольно сказал я. Корпус отозвался слабым эхом. Играть особо я не умел, но зато это неплохо делал тот, кто был в этом теле до меня. Я даже взял несколько аккордов, сыграл их примитивным боем. Но на этом, увы, пока моё музыкальное творчество закончилось. Кстати, гитара – это из вариантов обеспечения моего будущего. Помню, что у меня сосед ходил учиться в ДК на музыканта. Конечно, примитивного, не профессионала. Там был музыкальный кружок. Так, в ансамбле поиграть. И он потом создал свою группу в девяностые. Но они далеко не пошли. Нужно будет сходить в ДК, или узнать у кого-нибудь, есть ли там такой кружок. Если получится туда попасть. То за полгода можно будет более-менее обучиться. Пойду в армию, там в каждой части есть инструменты для группы. За два с половиной года можно чего-нибудь добиться. Надо ещё попробовать песни писать… Как-то пробовал писать стихи. Вроде неплохо получалось. Только в песне нужна будет в словах ритмика. Лучше всего сразу сочинять под аккорды. Как-то слышал выражение, что песня – это удавшийся стих. Эххх… Где мой интернет, где одним нажатием кнопки получаешь любую информацию мира. Там и распевки, и игра. Можно было играть научиться быстро. Здесь же знания придётся собирать по крохам. А интернет теперь отрезан для меня двадцатилетней стеной времени. Непроницаемой и непреодолимой. В нём также было можно найти любую инфу про единоборства. А здесь придётся эту информацию собирать от людей. К счастью, я немало боёв смотрел. Знаю такие фишки как локти из муай-тай и лоу-кики. Во все времена сложно было пробиться в музыку. Но шанс есть. Пример тот же Ласковый май. Но это нужно будет закупать кассеты и распространять свои песни самому. А если ждать с моря погоды, то это всё равно, что надеяться, что гора придёт к тебе. Смотрел как-то интервью одного известного музыканта. И он рассказывал: Стою подростком возле входа в Останкино, с такой надеждой держу микрокассету, на которой записаны несколько наших песен. Жду ведущего, который ведёт передачу по продвижению юных дарований. И вот идёт он, я с благоговением ему кассету протягиваю и прошу: − Послушайте пожалуйста наши песни. А он мимо проходит и говорит: − Иди ты … Настроение доисследоваться привело меня в санузел. Ванна и унитаз стояли в тесном, почти братском соседстве, без всякого намёка на перегородку. И прямо на холодном кафельном полу, вплотную к унитазу, настаивалась своя, домашняя химия. В алюминиевом молочном бидоне. Из-под его крышки тянуло резковатым, сладковатым запахом бражки. Пена тихо шипела и пузырилась, будто делясь со всем окружающим своим ароматом.