Аполлон Кузьмин – Мародеры на дорогах истории (страница 8)

Что же и на Западе, и на Востоке создает явный дискомфорт для искателей "свободы" и правовых гарантий? Мне постоянно вспоминаются беседы с американским стажером в общежитии МГУ в начале 60-х, когда начались сбалансированные обмены специалистами и разведчиками. Американец с недоумением говорил о восторженных тирадах Керенского в адрес Ленина и России вообще, а Волги в особенности, об учительнице русского языка еврейке из Одессы, просившей привезти щепотку русской земли, о немце из немцев Поволжья, плакавшем, что он не может вернуться в Россию. "Моя родина там, где мой бизнес", — заключал он. Более же всего его удивляли каждодневно повторяющиеся "собрания" в гостиной, этак, с 4-х пополудни и за полночь, обычно с самым горячим обсуждением чего-либо беспроблемного, либо вовсе непродуманного. "Нас здесь шестеро и за год ни у кого не появилось желания заглянуть к другому в гости". Здесь и заложено самое главное: непонятная ни на Западе, ни на Востоке жажда общения, общение — как самоценность и более того — как высшая ценность. Много можно сказать ехидных слов по поводу российской интеллигенции, которая и в ХІХ-м, и ХХ-м веках много говорила и мало делала. А если уж говорить о специфике, то надо бы было объяснить, почему интеллигенция, самим характером труда обреченная на индивидуализм, собирается, оправдывается друг перед другом за свою бездеятельность, вообще собирается. Как правило — ругает власть, и в большинстве случаев дальше не идет.

А зачем же собирается и почему перед кем-то оправдывается? Сохраняется вроде бы утраченное условиями труда чувство ответственности перед кем-то и чем-то. И на прямой вопрос: перед кем и перед чем — большинство наверняка не ответит. Очевидно, чувство давно ушло на подсознательный уровень, осознать который не просто, но важно. Итак — почему общение как самоценность? Естественно, что этого не понять, не обратившись к истории, именно к истории общежития.

Со школьной скамьи всем памятна социологическая схема: от первобытно-общинного, родоплеменного как высшей его стадии строя к территориальной, соседской общине и соответственно к государству как высшей форме территориальной организации. А действительный исторический процесс был много сложнее и разные формы общежития сосуществовали на протяжении тысячелетий. Лес и Степь, Горы и Моря предполагали разные формы хозяйствования и соответственно организации общества. Соответственно и социальная психология различалась порой до полной несовместимости, следы чего и поныне проявляются в межэтнических конфликтах.

Прежде всего надо иметь в виду, что общины кровно-родственная и территориальная — вовсе не этапы "большого пути". Это и в прошлом, и доныне сосуществующие формы, часто противоборствующие. У кочевых народов обычно преобладает кровно-родственная община с резко выраженной внутренней иерархией и решительным преобладанием мужского начала над женским. У оседлых земледельцев чаще всего складывается территориальная община, в рамках которой дольше удерживается идея равенства и в семье, и в общине в целом.

С точки зрения взаимодействия и противостояния разного типа общин история вообще и история Европы, в частности, практически не рассматривались. Между тем, можно достаточно уверенно говорить о наличии в Европе с глубокой древности обоего вида общин, с преобладанием либо одной, либо другой тенденции. Достаточно вспомнить знаменитую борьбу "патрициев" и "плебеев" в Риме, в результате которой общественное начало на какое-то время победило и обеспечило Риму решающий перевес по сравнению с большинством соседей.

Эпоха "Великого переселения народов", датируемая обычно IV–VI веками, но начавшаяся значительно раньше (движение племен с востока и с севера), дает большой материал и для выяснения еще одной актуальной проблемы: как и почему погибают народы. Высокие в материальном положении культуры, существовавшие по периферии Римской империи (вроде Черняховской культуры Северного Причерноморья), сгорают в междоусобной борьбе. Общим для всех них знаменателем было предпочтение грабежа соседей (в данном случае одряхлевшей Римской империи) совсем еще недавно весьма производительному труду. Целые племена исчезли с этнической карты Европы на протяжении двух-трех поколений. И инициировали это ускоренное самоистребление племена с ярко выраженным приоритетом кровно-родственного начала.

Хороший иллюстративный материал по взаимоистреблению и самоистреблению дает история готов, довольно обстоятельно представленная письменными источниками. Принцип иерархии обязательно провоцирует борьбу за власть и господство. Борьба родов Амалов и Балтов за гегемонию привела сначала к распаду готов на две большие группы, а впоследствии к "разбеганию" родов друг от друга и их полному растворению в иноязычной среде. Примерно такой же была судьба и большинства других диких племен, громко заявивших о себе в ІV–VІ веках и отчасти в более позднее время (например, лангобарды). А возвышаются с VI века племена, о которых незадолго до этого вроде бы ничего не было слышно: франки и славяне.

Где же они были ранее? Франки примерно там же, где застает их бурный подъем VI столетия, а славяне в VI веке достигают Балтийского и Северного морей, Средиземноморья, заселяют огромные пространства от запада Европы до Кавказа и этот своеобразный биологическо-демографический взрыв шел явно стой территории, где только что истребляли друг друга во взаимных усобицах племена, жаждавшие власти и нетрудового богатства

Как они могли не только уцелеть в самом пекле почти беспрерывного двухвекового разбоя, но и поглотить остатки многих некогда громкославных племен? Наверное откупались данью, но сами в усобицах не участвовали, занимаясь не слишком производительным трудом, достаточным однако для обеспечения демографического взрыва. И практически всюду проявляется одна характерная черта: ассимилируясь в отдельных местах, они в большинстве случаев ассимилируют численно превосходящее население.

За счет чего все это достигалось? Очевидно за счет устойчивости общественной организации на, так сказать, производственном уровне. А такую устойчивость и обеспечивала территориальная община. Она просматривается у славян практически на всю глубину, на которую археологически можно рассмотреть самих славян, а антропологически они оказываются соединением северных и южных компонентов (где-то в Подунавье) примерно с рубежа III–II тысячелетий до нашей эры.

Примечательно, что у племен с кровно-родственной общиной обязательно присутствует своеобразный культ генеалогии — как племени в целом, так и отдельных родов в частности. В территориальных общинах генеалогиям не придают особого значения. Более того, у славян, как и у ряда других народов (в том числе римлян), долго не было личных имен, которые в древности носили бы магический характер. Соответственно и сами религиозные культы были и значительно проще и приземленней, нежели у племен с кровно-родственными общинами. Кстати, по характеру культов можно порой представить достаточно глубокие истоки многих письменно засвидетельствованных племен. Скажем культ коня у балтийских славян ведет, во-первых, к ассимилированному ими местному населению, а те, в свою очередь, предполагают глубинную историческую связь со степью, где конь играл первостепенную роль и в хозяйстве, и в кочевых перемещениях, и в военном деле.

В "Повести временных лет" имеется исключительно важный и насыщенный очерк-сравнение обычаев полян и других славянских племен. Поляне, обычаи которых летописцу-киевлянину представляются самыми разумными, объединены в кровно родственные общины и большие семьи, где младшие члены семьи целиком подчинены старшим. У них сохраняется покупной брак и что-то вроде германского "моргенгабе" — утреннего дара молодого супруга новобрачной после первой брачной ночи. Варварские "правды" Подунавья (готская, баварская, лангобарская) вполне разъясняют суть и содержание обычаев полян, подтверждая справедливость рассуждений летописца о выходе полян-руси с Дуная: в VI веке (культура "пальчатых фибул") и в середине Х-го (могильники с трупоположениями моравского типа). У славян же практически отсутствует и внутрисемейная и общинная иерархия, молодые сами решают свои проблемы, а "игрища между селами" предполагают и экзогамию и территориальную общину как орган более значимый, нежели непосредственные родственные отношения.

Летописный рассказ о борьбе полян и древлян в середине X века при всей его легендарности также несет определенную информацию о разных принципах общественно-политических организаций. При этом киевский летописец, вроде бы увлеченный чисто военной стороной дела, по существу показывает капитальные преимущества древлян: здесь активно задействованы в политической жизни "лучшие люди" (как правило избираемые "землей"), и "князи их добри суть, распасли суть Деревскую землю".

В VI веке, когда славяне буквально затопили Балканский полуостров, за короткое время ассимилировав численно преобладавшие фракийские общины и устремляясь в собственно византийские земли, византийские авторы обратили внимание на ряд поразивших их особенностей странных завоевателей. Во-первых, греки не могли понять, каким образом "живущие в демократии", вроде бы лишенные иерархических структур славяне одерживают победы над регулярными византийскими легионами. Во-вторых, их отношение к военнопленным. По закону войны рабовладельческой эпохи пленный — раб. (Нынешняя Чечня дает примерное представление, как это в те времена выглядело.) Славяне же предлагали пленным либо выкупиться, либо оставаться в общине на положении равноправных членов. И наконец, славяне не обкладывали никого данью, не устанавливали своего господства. Более того, занимая территории Византийской империи, легко соглашались платить дань императорам. Энгельс имел в виду примерно эту специфику, когда говорил, что варвары омолодили дряхлеющий мир. Надо было только оговорить, что в VI веке это были славяне.