Ао Морита – Со смертью нас разделяют слезы (страница 4)

Тем же вечером, когда отец вернулся с работы, я протянул ему заполненный бланк заявления. В нем указывалось: «Кэй Сэяма, 11 „Б“, желает вступить в киноклуб». А в качестве причины я написал: «Потому что интересно».

Отец, усевшись на диване в гостиной, мрачно просмотрел все графы. Я мысленно поблагодарил девушек за то, что решили сменить название: в «Кружок растроганных до слез» отец бы меня никогда в жизни не пустил.

– Сколько там человек?

– Я буду третьим. Еще там моя одноклассница и девочка из двенадцатого.

Отец бросил заявление на столик перед собой, сложил руки на груди и нахмурился. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: затею он не одобряет.

– Самый обычный киноклуб, – заверил я отца прежде, чем он что-нибудь спросил. – Смотрят фильмы, обсуждают. Кстати, они и собираются-то не очень часто.

Он всегда держался со мной строго – может быть, свою роль сыграла и болезнь. Он часто повторял, что можно прожить и вовсе без друзей. Наверное, считал, что новые знакомства – новые слезы, а это опасно.

Комендантского часа он не назначал, но устраивал мне форменную выволочку, если я задерживался допоздна. Даже мобильный разрешил завести только в этом году. Дома фильмы и сериалы были под строгим запретом: отец ограждал меня от всего, над чем я мог пролить лишнюю слезу.

С тех пор как я поступил в старшую школу, он стал чуть спокойнее, но мое неожиданное желание пойти в такой опасный кружок, как киноклуб, явно выбило его из колеи.

– Ты хорошо подумал? А вдруг там будут всякие слезливые мелодрамы?

– Да нет. Насколько я понял, они больше любят боевики и детективы. И обсуждать их интереснее. Так что сомневаюсь, что мы там будем смотреть романтику и драму, – без зазрения совести солгал я.

Отец бы и под пытками не добился от меня признания, что на самом деле я вступаю в кружок именно для того, чтобы расплакаться.

– Тогда ладно, – проворчал он, все-таки подписал бланк и нерешительно скрепил свое согласие вытащенной из комода печатью.

Я искренне поблагодарил его за понимание и забрал заявление.

В начале года я впервые с ним всерьез поругался, когда мы решали вопрос, заводить мне телефон или нет. Кажется, он не ожидал, что я вообще способен отстаивать свою точку зрения, и удивительно быстро уступил. Даже согласился, что слишком переживал из-за адакрии и во многом перегибал палку. Думаю, если бы не тот спор, мне и в этот раз никакого кружка не видать.

Вернувшись к себе в комнату, я спрятал заявление в рюкзак, а сам включил компьютер. Привычно пустился на поиски трогательного фильма, который спасет мою душу.

– Вот, все подписал.

На следующий день во время обеденного перерыва я, подкрепившись булочкой с кремом, отдал заявление Хосино. Она тоже успела поесть и как раз перечитывала мангу, которую вчера взяла в библиотеке. Несмотря на то что она знала, чем все закончится, и вообще только-только приступила к чтению, глаза у нее уже покраснели.

– О! Точно. Спасибо. Я потом передам куратору, – кивнула она, проглядывая заявление.

Перед тем как спрятать его в ящик парты, к моему недоумению (ведь какая разница?), она решила уточнить:

– Так тебя Кэй зовут?

– Ага, приятно познакомиться. А ты опять перечитываешь эту историю? Чего плачешь, если даже до середины еще не добралась?

– Так я же знаю, чем все закончится! Только вспоминаю – сразу наворачиваются слезы. Я и дома вчера перечитывала – рыдала.

Я даже не нашелся, что тут сказать. С одной стороны, завидовал тому, как она легко призналась, что любит поплакать. С другой – она меня по-своему очаровывала. В нашем возрасте любой ценой стараются не плакать на людях, а она каждый раз устраивает из этого целое представление. Ее вчерашние слезы до сих пор стояли у меня перед глазами: ведь я видел это шоу из первых рядов.

В общем, я уже хотел вернуться за парту, как вдруг Хосино ухватила меня за край школьного пиджака.

– Чего?

– Сегодня будет заседание кружка! Мы собираемся в пустом классе на четвертом этаже. Только я сегодня дежурная и придется задержаться, поэтому иди первым, не жди меня.

– Хорошо.

Одноклассница просияла, отпустила меня и снова вернулась к чтению. Только тут я заметил, что остальные ребята смотрят на нас с любопытством. Видимо, не привыкли видеть, чтобы я с кем-то болтал.

Итак, я вернулся на свое место и какое-то время не спускал глаз с Хосино. С каждой страницей она все сильнее расстраивалась, и вскоре ее брови сложились таким домиком, что стало очевидно: еще чуть-чуть – и разрыдается, как дите малое. И вот среди криков и смеха она в самом деле захлюпала носом, а по щекам покатились слезы. В моих глазах она засияла, будто кто-то направил на девушку яркий луч софита.

Казалось бы, не с моим диагнозом находить красоту в слезах. И все же почему-то всхлипывающая Хосино целиком поглотила мое внимание.

Звонок заставил меня опомниться. Кажется, и девушку неожиданный звук вернул в реальность: она тут же закрыла книгу и промокнула глаза платочком. Все уроки после обеда я постоянно отвлекался, вспоминая блестящие капли, катившиеся из ее глаз, и не усвоил ничего из нового материала.

Первым делом после занятий я притащился в пустой кабинет на четвертом этаже. Хосино предупредила, что задержится, но оставалась еще и старшая участница кружка, которая могла прийти вовремя. Однако за дверью никого не оказалось.

Как и во всех остальных классах, здесь тянулись ряды парт и стульев. Я вспомнил, что Хосино поручила мне сдвинуть четыре центральных стола квадратом, и я выполнил эту просьбу. За одной из сдвинутых парт я и принялся ждать. В средней школе я не посещал кружки, потому сердце билось чуть чаще в предвкушении нового опыта. К тому же я не знал старшую девушку и немного переживал, как пройдет знакомство.

От безделья я проверил, не лежит ли чего-нибудь интересненького в партах, прошелся по классу. Но вот наконец открылась дверь…

– Извини, что я так долго! Ну, давай начинать!

Я был уверен, что увижу старшую школьницу, но в класс вошла Хосино. Бросила сумку на сдвинутые вместе парты, вытащила и запустила портативный проигрыватель с экраном дюймов, может, пятнадцать – чуть побольше, чем у моего ноутбука. Притащила она с собой и несколько дисков.

– Из этих все смотрел? – спросила одноклассница, выкладывая передо мной три коробочки. Два японских фильма и один зарубежный. Я только в этом году по-настоящему открыл для себя кинематограф, потому не знал их.

– Ни одного. Какой самый душещипательный и интересный?

– Да ладно? Они все трогательные, но вот этот – мой любимый. Уже раз двадцать его смотрела, и каждый раз реву белугой. Думаю, он и твое ледяное сердце растопит, так что наплачешься вволю.

Я не поверил собственным ушам, но решил не переспрашивать. Хосино выбрала один из японских фильмов. Судя по аннотации и кадрам на обратной стороне коробочки – любовная драма про старшеклассников с перемещениями во времени. Главный герой раз за разом возвращался в прошлое, чтобы спасти возлюбленную от неминуемой смерти.

Обычно я таких сюжетов избегал, потому что мне сложно сочувствовать героям в ситуациях, оторванных от реальности. Но раз Хосино уверена, что я не останусь равнодушным, то почему бы не дать фильму шанс?

– Хорошо, попробуем.

Я вытащил диск из коробочки и протянул однокласснице. Она тут же его поставила и запустила кино.

– Ничего, что последний член кружка еще не подошел? – уточнил я, и Хосино грустно ответила:

– Она пока в больнице и еще не скоро выпишется. Так что ничего. Все, давай смотреть!

Почувствовав ее напряжение, я не стал допытываться дальше и сосредоточился на фильме. Про старшую в следующий раз расспрошу.

Хосино расплакалась еще в самом начале, когда герои только познакомились. Я сделал вид, будто ничего не заметил: все равно она скажет, что, мол, уже знает, что с ними будет дальше. И все же всхлипывания над ухом не давали мне толком сосредоточиться на сюжете, я постоянно отвлекался. К середине фильма Хосино уже все глаза выплакала, а во время кульминации и в самом деле заревела белугой, как обещала.

Во время титров я встал и потянулся, как всегда делал после киносеансов и долгого чтения. Обычно я еще какое-то время размышляю об увиденном и прочитанном, но нынешнее кино меня мало тронуло, поэтому я просто зевнул.

– Как? Ты не плачешь? Как будто даже радуешься, что наконец-то пытка позади… – дрожащим голосом упрекнула меня Хосино.

Платок, судя по всему, у нее промок насквозь, хоть выжимай, и где-то по ходу фильма она перешла на бумажные салфетки. Впрочем, и картонная коробка в веселенький горошек уже почти опустела.

– Ну, несколько раз я почти заплакал. Но чуть-чуть не хватило, – принялся оправдываться я, чтобы меня опять не назвали бездушным сухарем. На самом деле за весь фильм даже в глазах не защипало.

– Да ну? У тебя веки не опухли, и ты зевал все время.

Тут она попала в самое яблочко, и я замялся. Вот что ты будешь делать? Хоть глазные капли в следующий раз бери! Но ведь их незаметно не закапаешь…

В последнюю салфеточку Хосино высморкалась, а потом выудила из сумки три тома манги и две книги.

– Вот мои самые любимые и самые слезливые истории. Прихватила на всякий случай. Они точно никого равнодушным не оставят, так что почитай на досуге.

– Благодарю.

Притом не покривил душой: ни одну из пяти книжек, которые перепрятал к себе, я прежде не читал. А Хосино тем временем достала голубой блокнотик размером с ладонь и что-то в нем записала.