Анжелика Королёва – Девочки. Повести, рассказ (страница 28)

– Да я чё, я не против!

– Чё ты мелешь?! Ещё не хватало, чтобы Олежка узнал. – Она осеклась.

– Надь-Надь, да я сделаю, – раздухарился после водки Егор и разлил ещё по рюмочке, – как договорились, так и скажу. В армейке ещё не то врал ротному.

– Егора, а может, вот что? – Она задумалась и выдала: – Давай-ка ты завтра езжай в ментовку сам, чтобы наверняка было.

– Ой, Надь, может, подождать ещё?

– Егора, это будет только на руку, типа раскаиваешься и всё такое.

– Да?

– Надо, Егора, надо. Ты не думай, я не спряталась за ваши спины, я тоже кумекаю кое-что. Они тебя ищут, а ты: вот он я, ничего не боюсь, ничего не скрываю, пришел сам. Отношение к тебе соответственное.

– Может, и верно, Надь. Ты зря не скажешь, я т-те верю.

– Я тебе говорю, это тебе на руку.

– Ну да.

– Вот и договорились.

– Ну, еду тогда, завтра всё равно не в смену.

– Ещё Лёшу надо из морга забирать, – проронила она.

– Н-да… делов гора.

– Давай ещё по одной – и хорош, а то завтра тяжелый день.

– Да уж. Надь, а сплетни пойдут?

– Да насрать мне на сплетни! Каждое хайло не собираюсь слушать. Я больше думаю о том, как всё в милиции пройдет. Да и Димка там как? Суд небось ещё будет, похороны эти… ума не приложу.

– Ну да, ну да. – Они выпили ещё.

– Даже думать об этом пока не хочу!

– Ладно, сестренка, не дрейфь! – Егор был навеселе, так и пошел домой.

Только она закрыла, в дверь постучали.

– Валет, иди домой! – сказала она, не открывая двери.

– Надь, я его признал.

– Кого опять? – Она, не удивляясь, снова открыла дверь и всё же впустила его в прихожую.

– Ну, братана твоего признал.

– И чё?

– У реки-то один из мужиков, Егорка твой, был, – весело проговорил сосед.

Надя замешкалась на секунду, но собралась.

– Валет, как ты меня задолбал! Жизни от тебя нет!

– Так я чё, Надь, я же помочь хочу. – Он глянул на кухонный стол.

– Ну, признал и признал. Теперь-то чё? Он завтра едет в милицию, – нашлась она и неожиданно поняла, что говорить ей это легко, – приходил рассказать, совесть заела. Там случайно всё вышло. – Она взяла начатую бутылку водки и протянула соседу.

– Усёк. – Он взял бутылку. – А Димку менты, значит, повязали.

– Повязали, значит.

– Ага. А теперь Егора за свидетеля, канает? А чё они тогда Лёху в кусты-то бросили, черти, тихушники?!

– Ох. – Надя вздохнула глубоко. – Испугались, вот и бросили. А ты бы дак сразу всё сообразил?

– Да просто не по-братски это, гадом буду, Лёха всё-таки свой.

– Слышь, ты давай свой базар фильтруй! Сам-то по какой статье сидел? Чё ты меня тут совестишь?

– Да я по малолетке, за хулиганство, Надь, чё салагой-то не сделаешь!

– Ну и хорош мне тут суд устраивать.

– Да я ж не тебе, Надь…

– Всё, Валь, не мучай меня, иди, а!

– Понял, Надь, понял, пошёл.

«Забодал! А может, оно и лучше, этот сейчас разнесёт по деревне, пусть думают», – решила она.

На следующий день всё закрутилось так быстро, что Надя не успевала понять, что делает, когда и зачем. Будто само всё складывалось: на работе отпуск дали без разговоров, Валерка взял отгулы и мотался с ней, куда скажет, брат съездил в милицию, отвечал, как договорились, на вопросы следователя – придраться было не к чему.

Тяжелее стало, когда забирала Алексея. Это было в среду, в день похорон. Она зашла в морг, увидела его лежащим на каталке, замерла. В обморок не упала, но будто оцепенела. Санитару пришлось дважды её окрикнуть и дать понюхать нашатырь. «Как же быстро всё, как же быстро…», – думала она.

– Гроб забивать гвоздями, дамочка?

– А! Что?

– Гроб, говорю, забивать или так пока оставим?

– Не надо, ещё же прощаться будут.

– Кто вас знает. – И санитар со своим помощником и мужиками, сослуживцами Алексея, которые взялись помогать, загрузили гроб в ЗИЛ.

Подъехали к дому где-то в час дня. Народу много, очередь растянулась почти на два дома. Гроб сняли с машины, поставили на табуретки, которые кто-то заботливо вынес на улицу. Надя, опустив глаза вниз, быстро зашла в подъезд, поднялась в квартиру, она оказалась открыта, не увидев никого, села на кровать, на половину Алексея, посидела немного, переоделась в черное и вышла, встала рядом с детьми и с Любой. Лицо у неё было серым, осунулось, щёки впали, глаза будто стали ещё больше. К ней никто не подходил, только дети, мать, жена брата и Валет. Младшего сначала не хотели брать, Надина мать не пускала, говорила «рыбенок ишо», но в последний момент Надежда решила, что врать больше не будет и «пусть парень видит жизнь».

Здесь же был местный участковый Виктор Палыч. Надя настойчиво попросила его прийти, боялась: вдруг что. Много злости слышала вослед, когда шла по деревне. Может, из-за этих же пересудов она позвала из ближайшей воинской части небольшой оркестр. Чтобы не говорили, что она поскупилась на похороны и не любила мужа.

Сейчас, когда цветы и венки окружали мужа, она совсем не могла на него смотреть. Чувство стыда, жалости и страха не проходило. Уже ничего не поделаешь, но так изводило её то, что можно было всё изменить, не пойти туда на берег, не брать ружье, не стрелять. Сколько этих «если бы» крутило душу. Почему именно ей так не везет? Почему с ней такое?

Когда закрыли гроб и начали ставить на машину, взяли и понесли как-то не так, головой вперед, что ли. Все загалдели, мол, неправильно заносят, надо ногами вперед. Заспорили, закричали, потом всё-таки начали его поворачивать прямо на руках, в воздухе, «как следоват» и чуть не уронили. Одна из соседок заорала во всё горло: «Чё делаете-то, только и успевам друг друга до кладбища донести – один за другим, мрут, а всё делят!» Тут заиграл оркестр и спорщики утихли. Гроб поставили на машину, там уже были лавки и накиданы пихтовые ветки. Процессия тронулась, ветки полетели на дорогу. Первая шла Надя с родней, чуть поодаль остальные. Дошли до своротки на Николаевку и, как повелось, пересели на машину, рядом с гробом. Кто не вошел, а народу было уйма, поехали в автобусе и в вахтовой машине, которые выделили с «энпээски».

Приехали на кладбище, уже спокойней, без ругани спустили гроб с машины, заколотили его и стали опускать в землю. Снова заиграл похоронный марш, бабы заголосили, мужики стояли, склонив головы. В какой-то момент музыканты так высоко увели мелодию, что стало особенно тоскливо на душе, и кто-то из толпы выдал: «Лёшенька, милый, как же ты, такой молодой!» И тут же до Нади долетело: «Угробила мужика, сука! Чтоб ты сдохла, тварь!» Она дернулась на крик, но мать остановила: «Пущай подавятся своей желчью, не лезь!»

Надя вспомнила сон со змеями, который снился накануне, очень похожее чувство она испытала и сейчас. «Вот они, змеи, заползали, ждут, когда бы укусить побольнее. Хорошо ещё, что у Лёшки родни нет, съели бы меня тут скопом».

Надя поискала глазами участкового, не нашла, стук земли о крышку гроба её отвлек. Она кинула свою горсть, плакала и смотрела на падающую землю, как над могилкой возвышается холмик и на него ставят железный памятник со звездой, сваренный мужиками с нефтянки наскоро, но добротно. Рядом с ней стояли те, кто ненавидел её и любил его. Она вдруг четко поняла эту разницу и то, что теперь трудно будет жить как прежде и придется ещё долго отмаливать прощение.

– Лю-юб, – успела она подать подруге знак, и та уже протягивала ей ватку с нашатырем, припасенным заранее.

– Мамочка… – Олежка встал ближе.

Дети вообще старались не задавать лишних вопросов, не беспокоить её всё это время до похорон, повзрослели. Были рядом и по-своему, тихо, переносили горе. Олежка стоял и всхлипывал.

– Ничего, сынок. – Она присела на какой-то ящик.

– Ага, конечно, так я ей и поверила. – Люська, не скрывая ненависти, хорохорилась перед собравшимися.

– Поминки в школьной столовой. Надо помянуть по-человечески, – отрезала сухо мать Нади, когда всё закончилось. Люба и Оксана стали звать всех, кто был рядом и кто уходил.

Некоторые ещё глазели, чего-то ждали, но, так ничего особенного и не увидев, пошли садиться в автобус. Надя, когда осталась с детьми и парочкой особо любопытствующих, наклонилась к могилке, поцеловала её, прошептала: «Прости меня!» – и пошла к машине, Сережа и Олежка побрели следом.