Анжелика Галецкая – Вольные: цена свободы (страница 3)
– Сбежал, представляете? – сипло захохотал господин Янтовт, и его необъятный живот заходил ходуном от смеха.
Интересно, сколько он съедает за день? Ей бы хотя бы десятую часть его сегодняшнего ужина. Милиа уставилась на свои запястья: тонкие, хрупкие, с бледной кожей, сквозь которую проступали голубые веточки вен. Манжеты рукавов теперь свободно болтались вокруг них. Впрочем, все платья стали ей слишком велики. Муж обещал пригласить на следующей неделе швею из салона Тетушки Эрдиль, чтобы та их ушила. Правда, пару недель назад он говорил то же самое.
Наконец, званый ужин завершился, а Милиа и не знала, радоваться этому или огорчаться. Дверь за последним гостем закрылась, а она, сама того не осознавая, стала пятиться к лестнице, ведущей на второй этаж.
– Что. Это. Было? – медленно развернулся Фирр.
– Ч-что ты имеешь в виду? – чуть слышно спросила Милиа, гулко сглотнув вязкую слюну.
Муж не спеша приблизился к ней и, схватив рукой за подбородок, до боли сжал его. Холодные влажные пальцы впились, словно клещи.
– Что за недовольное лицо, а? И где твой румянец?
Милиа замерла, боясь пошевелиться.
– Прости, – губы едва шевелились от страха.
– Или тебе напомнить, что значит быть хорошей женой? – процедил Фирр сквозь зубы.
– Я же… Я же сказала, прости, – по щекам потекли слезы.
Он оттолкнул ее с отвращением:
– Маар… Какая же ты уродливая, когда ревешь. Пошла вон.
Милиа не могла поверить своему счастью: неужели он просто отпустит ее?
– Вон, я сказал! – прикрикнул муж и Милиа поспешила скрыться с его глаз, чуть ли не перепрыгивая через две ступеньки – лишь бы не быть рядом с ним.
И, когда она уже оказалась наверху, а до ее спальни оставалось всего несколько метров, Фирр тихо и четко произнес:
– Стой.
Он широко улыбнулся и стал лениво, не торопясь, подниматься к Милии.
– Неужели ты, действительно, думала, что сможешь меня одурачить? Да еще у всех на виду?
Муж остановился перед ней – высокий, выше ее на голову, а затем жестом фокусника выудил из ее кармана завернутый в салфетку кусочек пирога. Милиа вся сжалась, скукожилась: если бы могла, растворилась бы в воздухе или утекла сквозь щели в полу. Но это не помогло. Удар был такой силы, что она не удержалась на ногах и кубарем скатилась с лестницы вниз.
Очнулась, когда свет в холле уже погас, и Милиа не сразу поняла, где она и почему все тело так саднит и ноет. Она не без труда приподнялась на локтях и тут же чуть не попрощалась со скудным ужином – тошнота волной поднялась изнутри. Кое-как она доползла до перил, украшенных кованным плющом, и потихоньку, цепляясь за них, начала подниматься. Перед глазами плыло, все вокруг ходило ходуном. Пришлось зажать рот рукой, чтобы не вырвало. Придерживаясь за стену, Милиа впотемках доковыляла до гостиной.
Он убьет ее. Если она останется, то не доживет и до весеннего Сияния. Когда изменилось отношение Фирра к ней? Через пару недель после свадьбы? Да, пожалуй. Как только он узнал, что никакого наследства кроме отцовских долгов, она не получит.
Милиа не нашла ничего лучше, чем стянуть с карниза тяжелые бархатные гардины, просто повиснув на них всей тяжестью собственного тела. Укуталась в пыльную, провонявшую табачным дымом ткань с головой и, пошатываясь, вышла через черный ход. Изо рта вырвалось невесомое облачко пара, а под юбки тут же забрался студеный ветер, хватая за ноги в тонких чулочках ледяными пальцами. Но зато сознание прояснилось и ей стало чуть легче.
Как долго она шла? По дороге вырвало пару раз. Спать хотелось невыносимо: глаза закрывались сами собой и, казалось, если присесть под какое-нибудь дерево хотя бы на пару минут… Однако, Милиа упрямо шла дальше. Странно, но она не проронила ни слезинки. Будто глаза иссякли.
Наконец, лес расступился и в предрассветных сумерках на горизонте замаячили огни просыпающегося Шилона и тянущиеся от него к небу столбики дыма печей и каминов. Из последних сил Милиа, продрогшая и едва державшаяся на ногах, устремилась к городу: туда, где ее ждал родной дом, тепло и еда – столько, сколько она сама захочет.
* * *
Она сидела на верхней ступеньке крыльца, задрав голову вверх, и смотрела на седое небо, роняющее мелкие снежинки, тут же тающие, стоило им только коснуться ее губ и ресниц. Первый поцелуй зимы.
Отец не пустил на порог. Даже не выслушал до конца. Бросил скупое «сама виновата» и захлопнул дверь прямо перед носом. Милиа кричала, плакала, колотила в нее кулаками и ногами – из окон одно за другим стали выглядывать заспанные лица соседей. Но все тщетно.
Нужно идти. Хоть куда-нибудь, пока совсем не окоченела. У нее ничегошеньки не осталось. Ни-че-го. С досадой подумала вдруг, что надо было захватить хотя бы серебряные столовые приборы из буфета в гостиной. Но откуда ей было знать, что все так обернется? Ненароком взгляд упал на обручальный браслет, тонкой золотой цепочкой обвивающий левое запястье. Хоть на что-то сгодится.
Милиа встала и чуть было не свалилась со ступенек вниз – ее повело, а очередной позыв рвоты оставил противный кислый привкус во рту – тошнить было больше нечем.
Она побрела на восток, к торговым улочкам, молясь Сиятельной, чтобы та не оставила ее. Город проснулся: фонарщики карабкались по приставным лестницам, гася фонари, по мокрой брусчатке улиц сновали экипажи, тянулись зевающие прохожие, поглядывающие на нее с опаской. А еще пахло свежим хлебом и – особенно сильно, так, что желудок болезненно сжимался в предвкушении – сдобными булочками с сушеной клюквой и сахарной помадкой, теми самыми, которыми славился на всю страну Шилон. И только сейчас, проходя мимо витрин, Милиа увидела собственное отражение с всклокоченными темно-русыми волосами и запекшейся чуть выше виска кровью. Она торопливо натянула свою бархатную накидку, уже почти не греющую, ниже, чтобы та прикрывала рану.
Ей повезло: ювелирная мастерская нашлась почти сразу же. Но пожилой хозяин, повертев браслет в тонких узловатых пальцах, покачал головой:
– Простите, госпожа, но я никак не могу принять его.
– Что? – сердце пропустило удар. – А как же…
– Это подделка, – заявил он категорично и брезгливо держа его двумя пальцами, будто червя, вернул браслет обратно.
– И что же мне делать? – прошептала Милиа, чувствуя, как в глазах темнеет, а пол уходит из-под ног.
– А мне почем знать? – равнодушно пожал ювелир плечами и, развернувшись, ушел за занавеску, отделяющую мастерскую от крохотного помещения, где он принимал посетителей.
Глава 3
Глава 3
Голоса сливались в неразборчивый монотонный гул. Духота, пронизанная вонью горелых шкварок, людского пота и кислого пива, клонила в сон. Кимер осоловело уставился взглядом на дно пустой глиняной кружки, стыдливо прикрытой ошметками пены. Третья? Или четвертая? Он сбился со счета. Да и какая, к Маару, разница?
Подозвал разносчицу. Однако, вместо нее подошел сам трактирщик.
– Давай еще, – промычал Кимер, постучав по столешнице ладонью.
– Иди-ка ты… домой, служитель, – склонившись над ним, сквозь зубы процедил мужчина.
– Гонишь? – криво усмехнулся он.
– Оглядись. Как ты им всем в глаза завтра смотреть будешь?
Кимер захохотал. Громко. Басисто. Уже и икота вцепилась в нутро, и слезы полились из глаз, а он все никак не мог остановится. Не было ему нужды поднимать взгляд на людей – за десятки лет в храме служитель изучил их вдоль и поперек. Кимер знал, что он там увидит.
Презрение. Отвращение. Стыд – не за себя, лакающих то же самое теплое вонючее пиво, а за него.
– Что? – отсмеявшись и утерев широкой ладонью слезы, громогласно, как привык на службе, спросил он заплетающимся языком. – Думаете, вы… лучше меня? А?
В зале повисла тишина – лишь с кухни доносилась вялая перебранка.
– Сидите тут… а завтра придете ко мне – беленькие, чистенькие… просить благословения… – все больше и больше распалялся Кимер, брызжа слюной. – А сами-то! Сами!
– Ты же клятву Златокудрой давал, – наконец, тявкнул кто-то из угла.
– Давал, – ухмыльнулся он, а потом широко развел руками, смахнув кружку со стола – та, тихо звякнув, раскололась на черепки. – Только все… нет больше вашей Богини. Не-е-ету!
В зале сначала робко, будто ворчание далекого грома, а потом все громче и громче стали возмущаться.
– Гони его в шею, Марин!
– Жрецы совсем распоясались.
– Пьянь подзаборная…
Кимер прикрыл глаза и блаженно улыбнулся. Как же он устал. Изо дня в день продолжать вранье. Делать вид, что все в порядке, что мир живет прежней жизнью. Но сейчас он положит конец этой игре.
***
Это была дневная служба. Кимер натянул ризу, плотно облепившую тело, с досадой покачал головой. Надев остальное облачение, коснулся лбом знака Сиятельной и вышел к алтарю. Нутро жгло от съеденной тушеной капусты, а во рту стояла горечь. Ведь знал же, что так будет, а все равно не удержался – да еще и миску вылизал.
Прихожане уже ждали его. Мать с трепетом прижимала к груди младенца, что-то нашептывая тому, а отец… Отец смотрел на него так, словно от служителя зависело, какое имя будет даровано Златокудрой. Кимер прямо на ходу привычно осенил их благословением и, достав из глубокого кармана потертый требник, повернулся к родителям спиной. Пожалуй, именно это его и спасло позже, когда все произошло.