Анжела Сайни – Патриархат. Истоки гендерного неравенства (страница 2)
Люди давно пытаются понять истоки патриархата.
В 1680 году английский политический теоретик сэр Роберт Филмер активно продвигал идею божественного права королей на власть, утверждая в своей «Патриархии», что государство подобно семье, в которой короли, по сути, выступают в роли отцов для своих детей – подданных. Коронованный глава государства становился высшим, рукоположенным богом земным патриархом, чей авторитет восходил к патриархам библейских времен. В мировоззрении Филмера – весьма удобном для аристократа, защищающего короля от его критиков, – патриархат был заложен в естественном порядке вещей. Он начинался с малого, в семьях, где отец господствовал над своим хозяйством, и заканчивался глобальным, укореняясь в институтах политики, права и религии.
В середине XIX века, а затем и во второй половине XX, интеллектуалы то и дело возвращались к концепции патриархата и истории его становления. Что это: всеобъемлющее господство всех мужчин над всеми женщинами или нечто более конкретное? Что стоит у его истоков: гендерный вопрос или вопрос труда? Укрепился ли патриархат благодаря капитализму или существует независимо от него? Есть ли у него вообще «история становления», или всему виной первородный закон, продиктованный нашей природой?
Даже сотни лет спустя во фрактальной интерпретации Роберта Филмера сохранялось убедительное зерно. В «Политике пола», классическом феминистском труде 1970 года, американская активистка Кейт Миллетт определила патриархат как доминирование более взрослых мужчин над более молодыми, а также доминирование мужчин над женщинами в целом. По-прежнему считалось, что гендерная власть брала начало в отчем доме, распространяясь за его пределы на общество и государство.
Но оставался вопрос, как мужчины изначально обрели эту власть. В 1979 году, изучая богатый пласт накопившихся к тому времени феминистских публикаций о патриархате, британский социолог Вероника Бичи заметила, что первопричины мужского господства чаще всего связывали с вопросами пола и произведения потомства. Принято было считать, что угнетение женщин зиждется на патологической тяге мужчин к доминированию над женским телом. «Тем не менее, – писала она, – нигде не разъясняется, что конкретно превращает мужчин в угнетателей и, что более важно, какие характеристики тех или иных форм общества наделяют их властью над женщинами».
По мнению Бичи, любая универсальная теория патриархата ломается о тот факт, что гендерное неравенство и угнетение никогда и нигде не были одинаковыми для всех. Взять ту же богиню Кали, в которой мы видим символ женской власти. Неважно, что она – мифологический персонаж; важно, что у нее никогда не было бы столько почитателей, если бы мы не узнавали в ней частичку самих себя.
В Индии, откуда я родом, женщины из высшего и среднего класса могут нанимать для уборки и приготовления пищи как женщин, так и мужчин, причем за минимальную плату. Когда мне было двадцать два года, и я жила одна, на меня тоже работали двое мужчин. Те, кто находится в самом низу кастовой иерархии, выполняют большую часть самой грязной и низкооплачиваемой работы в стране, включая уборку отходов жизнедеятельности за людьми и животными. Во время пандемии 2020 года, когда вся прислуга разъехалась по домам из-за карантина и не могла исполнять свои обязанности, богатейшие женщины страны внезапно оказались в ситуации, когда им, возможно, впервые в жизни пришлось заниматься ведением быта самостоятельно. Уже в начале следующего года (по случайному или не очень совпадению) политическая партия индийского штата Тамилнад начала кампанию по введению ежемесячной заработной платы для домохозяек.
Профессор феминологии Чандра Талпаде Моханти недоумевает: «Как можно говорить о повсеместном разделении труда по половому признаку, когда
Но это, конечно, не так. Низкий статус одних женщин никогда не мешал другим женщинам в том же обществе обладать и распоряжаться огромными богатствами или властью. Королевы, императрицы, фараонши и могучие воительницы существовали от начала времен. За последние два века британский королевский престол дольше занимали женщины, чем мужчины. Женщины держали рабов и прислугу, и делают это до сих пор. Известны культуры, почитающие матерей настолько, что по их традициям дети даже не считаются принадлежащими к тем же семьям, что их отцы.
«Женщины из разных слоев общества имеют разный исторический опыт, – писала Герда Лернер, одна из основательниц академического направления женской истории в Соединенных Штатах, пытаясь разобраться в этих противоречиях. – Да, женщины оставляют в истории свой коллективный след, но, в отличие от других групп людей, они также могут и всегда могли выступать частью правящей элиты. Их угнетают, но иначе, чем расовые или этнические меньшинства, хотя часть из них к ним относится. Их подчиняют и эксплуатируют, но иначе, чем низшие сословия, хотя часть из них относится и к ним».
В 1989 году политолог Кэтрин Маккиннон с удивлением отметила, что, за редким исключением, «феминизм не рассматривает мужскую власть как упорядоченное, хоть и поврежденное, целое. Феминизм начинает приобретать черты эпического вердикта в поисках теории; эпической теории[5], нуждающейся в написании». Конечные результаты мужской власти хорошо известны – они проявляются в большей доле мужчин на руководящих постах, в том, что во многих частях мира предпочитают сыновей, в показателях сексуальных домогательств, в статистике за статистикой, – но само по себе это еще не отвечает на вопрос, как мужчины изначально пришли к власти. «Предмет, подлежащий объяснению, – становление мужского превосходства – выдается за аксиому, – отмечает Маккиннон. – Социальное главенство мужчин не анализируется, а лишь утверждается».
Истоки нашего нынешнего положения приобретают мифическую окраску. Если женщин эксплуатировали больше, чем мужчин, то причиной этому считалось их
В какой-то момент попытки найти универсальное объяснение угнетению женщин превратились в соревнования по упрощению, доходя порой до абсурда. Некоторые работы об истоках патриархата заканчивались выводами о том, что женщины просто оказались неспособны противостоять властной мужской руке. Они были слишком слабыми, а мужчины – слишком сильными, вот и весь сказ. В наиболее красочных из таких хроник поворотный для сюжета момент наступал, когда мирные доисторические матриархальные сообщества в одночасье свергались жестокими варварами-мужчинами, объединенными безудержной жаждой власти и сексуального доминирования. Патриархальные боги приходили на смену добрым и опекающим богиням-матерям.
«Иными словами, – писала французский социолог Кристин Дельфи, предостерегая от подобных спекулятивных нарративов, – культура нашего с вами общества приписывается “природе” некого гипотетического общества».
Американский антрополог Мишель Розальдо тоже относилась к такой трактовке скептически. «Мы становимся заложниками абстрактной традиции, которая вычленяет нашу “сущность” из природных характеристик, отличающих нас от мужчин, а затем заявляет, что именно этой “женской сущности” мы обязаны своей нынешней долей», – писала она в 1980 году. Имея за плечами большой опыт антропологических наблюдений за разными культурами по всему миру, Розальдо не ставит под сомнение то, что мужское доминирование действительно широчайшим образом распространено. Но в то же время отмечает, что оно выражается в самых различных формах, а потому глупо предполагать, будто за ним может стоять некий единый, глобально общий опыт.
«Было бы правильнее думать о биологическом поле так же, как и о биологической расе, – рекомендует она, – скорее как об оправдании, чем как о причине любых проявлений сексизма, с которыми мы сталкиваемся».
Исключения – вот что по-настоящему испытывает наши догадки на прочность. Мы узнаем правду о себе не из пространных и расплывчатых исторических описаний, а с обочин истории, где люди живут не так, как мы могли бы себе представлять. Свидетельства различных культур доказывают, что то, что представляется нам непреложным биологическим законом или стройной цепочкой событий, при ближайшем рассмотрении зачастую оказывается чем-то совершенно иным. Наш биологический вид демонстрирует широчайшее многообразие в избираемом нами образе жизни и ни с чем не сравнимую пластичность. Думая о неравенстве полов как о чем-то незыблемом внутри нас, мы не позволяем себе увидеть его таким, какое оно есть на самом деле: чем-то куда более уязвимым, что необходимо постоянно латать и переделывать.