Анжела Абдуризакова – Последний пациент 2 (страница 1)
Последний пациент 2
ПОСЛЕДНИЙ ПАЦИЕНТ
Книга вторая. ВТОРОЕ ДНО
Психологический триллер
Я думал, что всё закончилось. Что стена рухнула, и за ней — чистое поле, и я стою на ногах, и мир не рухнул. Я думал, что самое страшное — позади. Что кухня — пройдена, что отец — прощён, что Лариса — спасена, что Маша — со мной, что Ольга — может быть, что Стёпа — мурчит. Я думал, что я — выздоровел. Не вылечился — выздоровел. Как выздоравливают от гриппа: температура спала, ноги держат, можно выходить.
Я ошибся. Выздоровление — это не конец. Выздоровление — это начало самого трудного. Потому что пока ты болен, у тебя есть оправдание. Ты не встал, потому что болен. Ты молчал, потому что болен. Ты не чувствовал, потому что болен. А когда ты выздоровел — оправданий нет. Ты должен. И «должен» — это хуже, чем «болен». Потому что больной лежит, а должный — стоит. А стоять — я уже говорил — я не умел.
Я учился. Но учёба — это не прямой путь. Это зигзаг. Два шага вперёд, один назад, три в сторону, и ты не знаешь, где ты — ближе или дальше. Я думал — ближе. Иногда — был дальше, чем в начале.
Эта книга — о том, что было после. После кухни, после моря, после трещины. О том, что бывает, когда ты решил жить, а жизнь — не согласна с твоим решением. О том, что второе дно — есть. Оно всегда есть. Ты проходишь первое — и думаешь, что дно. Проходишь второе — и думаешь, что дно. А под ним — третье. И ты не знаешь, сколько. Никто не знает.
Я — Артём Сергеевич Кравцов. Мне сорок три. Или сорок четыре. Я не помню — попрежнему. Я — психотерапевт. Я — ненадёжный рассказчик. Я — здесь.
Пока.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НОВЫЕ ДВЕРИ
Ноябрь. Год — после. После всего. Я не считаю от января — я считаю от октября, от последнего сеанса с Ларисой, от коричневого кресла, от «я готова». Октябрь был нулевой точкой. Ноябрь — первый месяц новой жизни. Жизни, в которой я чувствую.
Чувствовать — это больно. Я знал это теоретически. Теперь знал практически. Каждый день — как открытая рана. Кофе — горький. Нет, горький — это вкус. Кофе — горький, и я это чувствую, и горечь — не просто характеристика, а ощущение, которое живёт во рту и спускается в грудь, и в груди — откликается. Всё откликается. Всё — резонирует. Раньше я был глух. Теперь — слышу. И слышать — это как жить без кожи. Каждый звук — прикосновение. Каждый — больно.
Я ходил к Ирине Павловне. Раз в неделю. Вторник, шестнадцать нольноль. Я шёл через парк, мимо скамейки Стёпы, мимо школы, через двор. Тот же маршрут — что и на работу. Но работа — на Подбельского, а Ирина Павловна — на Социалистической, в десяти минутах дальше. Десять минут — расстояние между моей работой и моим лечением. Небольшое. Но — пропасть.
На сеансах мы работали — медленно, как сапёры. Разбирали мину, провод за проводом. Не взрывали — обезвреживали. Мина — это воспоминание. Не одно — множество. Каждый сеанс — новый провод. Иногда — я резал не тот, и мина взрывалась. И я — кричал. Или плакал. Или молчал — час, два, не мог сказать ни слова. Ирина Павловна — ждала. Она умела ждать. Я — учился.
В ноябре пришёл новый пациент. Не к Ирине Павловне — ко мне. В кабинет на Подбельского, третьий этаж, окно во двор. Серые стены, коричневое кресло, жёсткое — моё. Фикус — я его полил, наконец. Он не засох — я думал, засох, но он выжил. Как я.
Пациент — мужчина. Молодой — двадцать семь или двадцать восемь. Высокий, худой, с короткими волосами и лицом, на котором ничего не было. Не «ничего» — пусто. Как чистый лист. Как лицо Олега — сына Ларисы — когда он стоял в дверях больничной палаты. Пустое лицо. Лицо человека, который решил не чувствовать — и преуспел.
Он сел. Не в коричневое — в моё. Я не возражал. После Ларисы — после того, как мы поменялись креслами — я перестал цепляться за своё. Кресло — это кресло. Суть не в нём.
Он сидел и молчал. Я сидел и молчал. Молчание — часть терапии. Я — знал. Я — ждал.
Он молчал десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Я не торопил. Я не спрашивал «что вас привело». Я не говорил «у вас есть время». Я — молчал. И в молчании — слушал. Его дыхание — ровное, медленное. Его руки — на коленях, неподвижные. Его глаза — на мне, но не на мне. Сквозь меня. Как сквозь стекло.
На двадцать третьей минуте он сказал:
— Вы не спрашиваете.
— Я жду.
— Все спрашивают. Все — сразу. «Что вас привело? Что случилось? Чем я могу помочь?» Вы — нет.
— Я могу не спрашивать. Можно просто сидеть.
Он посмотрел на меня. Первый раз — понастоящему. Не сквозь — на. Глаза — серые, светлые, с тёмными кругами. Бессонница. Или слёзы. Или то и другое.
— Меня зовут Игорь, — сказал он. — Мне двадцать восемь. Я... — Он замолчал. Снова. Надолго. Я — ждал.
— Я убил человека.
Я не ответил. Я не отреагировал — внешне. Внутри — всё сжалось. Как при ударе. Мышцы, живот, горло. Удар — не физический. Словесный. «Я убил человека». Одиннадцать букв. Три слова. И за ними — мир.
Я не спросил «кого». Не спросил «как». Не спросил «когда». Я — сидел. Я — дышал. Я — был. Как учила Ирина Павловна: «Быть — это действие. Самое трудное действие».
— Я не сидел, — сказал он. — В тюрьме. Не сидел. Это было... Инцидент. Несчастный случай. Я был за рулём. Пьяный. Я... — Он закрыл глаза. — Два года назад. Декабрь. Тридцать первое. Новый год. Я ехал домой. И... на дороге. Женщина. Переходила. Я... не успел. Или — успел, но не затормозил. Не знаю. Я был пьян. Я — не помню. Я помню — звук. Удар. И — тишина. И — я стою. И — она лежит.
Он стоял. Она лежала. Я — стоял. Когдато. На кухне. Отец лежал. Я стоял.
Я не сказал этого. Я — молчал. Но между нами — между его словами и моим молчанием — чтото было. Общее. Неопытность — нет. Общее стояние. Общая замороженность. Общая неспособность — двигаться, когда мир рушится.
— Суд — оправдал. Несчастный случай. Я — не сидел. Но я — стою. С тех пор. Стою и не двигаюсь. Два года.
Два года. Я — двадцать восемь. Он — два. Разница — в двадцати шести годах. Но — стояние. То же. Замороженное. Не двигающееся. Стоящее.
— Что вы хотите от терапии? — спросил я. Тихо. Без формулы. Без протокола. Как человек — человеку.
— Я хочу — двигаться. Я хочу — перестать стоять. Я хочу... — Он открыл глаза. — Я хочу спать. Я не сплю два года. Я закрываю глаза — и слышу звук. Удар. И — тишину. И — я стою. Каждый раз — стою.
Я кивнул. Не как врач — как тот, кто знает. Кто стоял. Кто не мог двигаться. Кто слышал звук — не удар, другой. Тихий. Как выдох. И — тишину. И — стоял.
— Игорь, — сказал я. — Я не могу обещать, что вы перестанете слышать звук. Я не могу обещать, что вы заснёте. Но я могу — сидеть рядом. Пока вы стоите. Пока — не сможете двигаться.
Он посмотрел. Долго. Потом — кивнул. Едва заметно. Как Стёпа, когда соглашается на поглаживание. Едва — но соглашается.
— Хорошо, — сказал он. И встал. И ушёл. Не попрощавшись. Не договорив. Ушёл.
Я сидел. Я смотрел на дверь — закрытую. Я думал: он вернётся. Или — нет. Если вернётся — будем работать. Если нет — я не могу его заставить. Я — врач, не спаситель. Я — компас, не карта. Я — дрожу, но показываю.
Он вернулся. Через неделю. Вторник, двенадцать тридцать. Сел — в моё кресло. Молчал пять минут. Потом сказал:
— Я не рассказал всё.
— Я знаю.
— Я был не один. В машине. Со мной была... — Он замолчал. — Девушка. Маша. Мария. Она... она погибла тоже. Не сразу — в больнице, через три дня. Она была... — Он закрыл глаза. — Она была беременна. Три месяца. Я не знал. Она не сказала. Она — не успела.
Маша. Мария. Беременная. Три месяца. Как Лариса. Я слышал — и внутри откликнулось. Лариса — беременная, три месяца, «он рад, всё нормально». Маша — беременная, три месяца, не успела сказать. Совпадение. Или — не совпадение. Или — я видел связи там, где их нет. Я — ненадёжный рассказчик. Я — додумываю.
— Игорь, вы вините себя.
— Да.
— И это вина — настоящая. Не выдуманная. Вы были пьяны. Вы были за рулём. Человек погиб.
— Два человека. Мария и... ребёнок.
— Ребёнок — это сложно. Вы не знали. Но — да. Я понимаю.
— Вы понимаете? — Он открыл глаза. Посмотрел — прямо, как тогда, в первый раз. — Вы — понимаете? Или — говорите, что понимаете?
— Я понимаю, — сказал я. — Не вашу ситуацию — свою. Я знаю, что такое — стоять и не двигаться. Я знаю, что такое — слышать звук и не забыть. Я знаю, что такое — винить себя. Я — знаю.
Он молчал. Потом:
— Что вы сделали?
— Я стоял. Двадцать восемь лет. А потом — перестал.
— Как?
— Треснул.
Он усмехнулся. Впервые — не усмешка, тень усмешки. Но — тень живая.
— Треснул?
— Как стена. Когда напряжение слишком большое — стена трескается. И через трещину — вода. Или — свет. Или — боль. Но — движение. А стояние — это отсутствие движения. Трещина — это начало.
— Я не хочу трещин.
— Никто не хочет. Но без трещин — ты замёрз. Как лёд. А лёд — не живёт. Лёд — стоит. Пока не растает.
Он ушел. Я сидел. Я думал о нём — о Игоре, о Марии, о ребёнке, о ударе, о тишине. И — о себе. О кухне, об отце, о звуке — выдохе или тишине. Мы — похожи. Не ситуацией — стоянием. Мы оба — стояли. И оба — не могли двигаться. И оба — пришли к психотерапевту. Разница — в том, что я — психотерапевт. И он — пришёл ко мне. И я — должен был его вести. А я — только учился идти сам.