Анжела Абдуризакова – Десятый год ожидания (страница 2)

Он кивнул. Не осудил. Не посоветовал. Просто — кивнул. И я впервые за долгое время почувствовала, что меня видят. Не оценивают, не меряют, не сравнивают. Видят.

Мне было двадцать три. Ему — тридцать семь. Он был женат, имел двоих детей, успешный бизнес и уверенность в каждом движении. А я была… никто. Помощник в архитектурной студии, с съёмной комнатой и без плана на жизнь. И когда он в конце вечера спросил:

— Можно я провожу вас? — я сказала «да». Не потому, что хотела романа. А потому, что не хотела, чтобы вечер заканчивался.

Мы шли по Покровке, потом по Маросейке, потом по Подкопаевскому, и снег падал нам на плечи, и он рассказывал, как в детстве жил в маленьком городке, как отец работал на заводе, как мать пекла пироги по воскресеньям, и как он с тех пор не может есть пироги с капустой, потому что они пахнут домом, а дома больше нет — отец умер, мать в доме престарелых.

— Дом — это не стены, — сказал он. — Дом — это запах. Когда запах исчезает, дом исчезает вместе с ним.

Я ничего не сказала. Просто шла рядом и слушала. И мне казалось, что я и есть его дом. Что я могу стать этим запахом. Что я могу вернуть ему то, что он потерял. И это — моя цель. Моё предназначение. Та самая точка на билете, которая всё это время оставалась пустой.

Мы дошли до моего подъезда. Он остановился. Я остановилась. Он посмотрел на меня — долго, без слова. Потом наклонился и поцеловал. Коротко, легко, как будто спрашивал разрешения. Я ответила.

И всё.

Он ушёл. Я поднялась к себе. Села на кровать. Положила руку на сердце — оно стучало так, как будто я пробежала марафон. И я подумала: вот. Вот оно. То, ради чего стоило стоять на платформе и ждать.

Я не знала тогда, что поезд, на который я села, идёт не туда.

Первые три месяца были похожи на кино. Не на российское — на французское, где герои курят в маленьких кафе, спят в узких кроватях под простынями, пахнущих лавандой, и говорят друг другу такие слова, от которых хочется плакать от красоты.

Мы виделись два, иногда три раза в неделю. Он звонил утром, по дороге на работу. «Доброе утро, Марина. Как вы?» — «Хорошо. А вы?» — «Теперь — лучше». И вешал трубку. Тридцать секунд. Но эти тридцать секунд я ждала весь день, всю ночь, всё утро.

Мы встречались в кафе, в парке, у меня дома. Никогда — у него. Его дом был табу. Я не спрашивала. Не потому, что не хотела знать. А потому, что знала: если спрошу, он скажет «не могу», и стена появится между нами, а я этой стены боялась больше, чем правды.

Правда была проста. У него была жена. У него были дети. У него была другая жизнь, в которую меня не было. И я согласилась на эти правила. Не обсуждая. Не торгуясь. Просто — согласилась. Потому что мне казалось, что любовь не торгуется. Любовь — это когда ты берёшь то, что дают, и благодарна.

Он давал мне внимание. Мало — крошками, как хлеб птицам в парке. Но мне хватало. Он звонил — и я расцветала. Он не звонил — и я увядала. Целыми днями я ждала звонка, проверяла телефон каждые пять минут, придумывала причины, почему он не звонит: «Занят», «Совещание», «С детьми», «Жена рядом». Все причины были уважительные. Все — объяснимые. Ни одна — не про меня.

Он дарил мне цветы. Не часто, но красиво. Огромные букеты — пионы, гортензии, ранункулюсы. Приносил к двери, и я открывала, и он стоял с этим букетом, и я думала: вот оно, счастье. Именно так. Букет в дверях. Мужчина, который пришёл.

Он водил меня в рестораны. В те, куда я никогда бы не пошла сама. С тёмным деревом, белыми скатертями, сомелье, который наливает вино с таким видом, как будто совершает таинство. Я не знала, что заказывать. Артём заказывал за меня — и мне нравилось это. Нравилось, что кто-то берёт на себя решения. Что кто-то — взрослый, уверенный, знающий — выбирает за меня вино, закуски, десерт. Я так устала выбирать всё сама: что есть, куда пойти, кем быть. Я хотела, чтобы кто-то сказал: «Вот. Ешь. Это хорошо».

Он спрашивал про мою работу. Про маму. Про мечты. Я говорила: мечтаю о своём доме. О саде. О собаке. О детях. Он слушал, кивал, и говорил:

— У тебя будет всё это. Обязательно будет.

Я верила. Не потому, что он обещал — он не обещал. Он говорил «будет», а не «я тебе дам». Разница огромная, но я её не видела. Я слышала только «будет». А «будет» — это будущее. А будущее — это надежда. А надежда — это всё, что у меня было.

Первый раз мы переспали через две недели. У меня дома. Лена уехала к маме на выходные, и квартира была моя.

Я готовила. Купила новое бельё — белое, простое, из дорогого магазина, куда я обычно не заходила. Потратила почти всю зарплату. Но мне было всё равно. Я хотела, чтобы всё было идеально.

Он пришёл с вином и цветами. Мы сидели на кухне, пили, разговаривали. Он рассказывал про свою работу — что-то про сделки, про партнёров, про риски. Я не понимала половины, но кивала, и мне было хорошо в этом непонимании. Как будто его мир — сложный, взрослый, серьёзный — обнимал мой, маленький и неустроенный, и говорил: «Тут тебе нечего бояться».

Потом он притянул меня к себе. Мы целовались на кухне, потом в коридоре, потом в комнате. Он был нежным. Аккуратным. Осторожным, как будто боялся сломать. И мне казалось, что это — любовь. Что нежность — это и есть любовь. Что осторожность — это и есть забота. Что «аккуратно» — это и есть «бережно».

Я не знала тогда, что нежность может быть способом не приближаться. Что осторожность может быть формой дистанции. Что «аккуратно» — это не «я берегу тебя», а «я не хочу оставлять следов».

После он лежал рядом, и я прижалась к нему, и он обнял меня — одной рукой, расслабленно, как обнимают подушку. И я сказала:

— Я тебя люблю.

Он помолчал. Потом поцеловал меня в макушку и сказал:

— Ты прекрасная.

Не «я тебя тоже». Не «я люблю тебя». «Ты прекрасная». Комплимент вместо признания. И я приняла его. Как принимала всё — цветы, вино, внимание, крошки. С благодарностью. С мыслью: «Он ещё не готов. Ему нужно время. Я подожду».

Так появилось слово, которое определяло следующие десять лет моей жизни: «подожду».

Первый шок пришёл на третьем месяце.

Мы сидели в кафе — нашем кафе, на Покровке, где всё началось. Он был задумчив. Не улыбался. Крутил чашку в руках. И вдруг сказал:

— Марин, я должен быть честным. Я не уйду от жены.

Мир не рухнул. Небо не обвалилось. Земля не разверзлась. Просто — стало тихо. Как будто кто-то выключил звук во всей вселенной, и я осталась одна в этой тишине, с чашкой латте и сердцем, которое вдруг забилось не в том ритме.

— Почему? — спросила я.

— Дети, — сказал он. — Они маленькие. Я не могу их оставить. Не сейчас.

— А потом?

— Потом — посмотрим.

«Потом посмотрим». Это выражение станет моим проклятием. Я буду слышать его снова и снова, в разных вариантах, с разными интонациями: «Потом», «Чуть позже», «Когда дети подрастут», «Когда ситуация изменится», «Когда я буду готов». Но суть всегда будет одна: не сейчас. Не сегодня. Не в этот раз. Подожди. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.

Я кивнула. Не заплакала. Не стала спорить. Не встала и не ушла. Я — кивнула.

Потому что мне было двадцать три, и я верила, что любовь побеждает всё. Что если любить достаточно сильно, достаточно долго, достаточно терпеливо — человек изменит своё решение. Что «не сейчас» не значит «никогда». Что «потом» — это обещание, а не отговорка.

Я осталась.

И это — решение, от которого не откатиться. Как поезд, который тронулся с перрона: ты ещё можешь спрыгнуть, но с каждым метром всё быстрее, всё страшнее, и вот уже платформа далеко позади, и ты внутри, и остановки нет.

Мне нужно было рассказать кому-то. Поделиться. Выговориться. Но с кем?

Мама? Она бы ахнула, всплеснула руками и сказала: «Марина! Что ты делаешь?! Он же женат!» А потом бы села в поезд и приехала, и стояла бы у моей двери с пирогами и слезами, и я не выдержала бы. Я не готова была к маминому «я же говорила».

Лена? Моя соседка. Она бы поняла — может быть. Но она бы рассказала своей подруге, а та — своей, и к утру весь наш подъезд знал бы, что Марина спит с женатым. Нет.

Подруги? У меня не было подруг. Не потому, что я не умела дружить. А потому, что в последние два года я отдалилась от всех. Сначала — из-за работы: все мои силы уходили на то, чтобы не быть уволенной. Потом — из-за Артёма: мне не хотелось ни с кем делить его. Даже словами. Даже упоминанием. Он был мой, и я хотела держать его при себе, как сокровище, которое прячут от чужих глаз.

Я осталась одна со своей тайной. И эта тайна начала расти, как опухоль — незаметно, но неостановимо.

Первый год — золотой. Я знаю это теперь: первый год отношений с женатым мужчиной — всегда золотой. Потому что в нём ещё нет усталости. Нет разочарования. Нет тех десяти лет ожидания, которые съедают тебя до костей. Есть только — страсть, новизна, тайна.

Тайна — мощный наркотик. Я не знала этого раньше. Не понимала, почему любовные романы всегда начинаются с тайны: запретная любовь, тайные встречи, украденные часы. Мне казалось, это литература, условность, приём. Оказалось — нет. Тайна — это химия. Она работает как дофамин: ты получаешь кайф от того, что не должен. От того, что запрещено. От того, что — только ваше, только между вами, только в тёмной комнате за закрытой дверью.

Мы встречались у меня. Всегда у меня. Он приезжал после работы — иногда в семь, иногда в девять, иногда в одиннадцать. Я ждала. Каждый вечер готовила, как будто он приедет. Иногда он приезжал. Иногда — нет.