Анжела Абдуризакова – Десятый год ожидания (страница 1)

Анжела Абдуризакова

Десятый год ожидания

ДЕСЯТЫЙ ГОД ОЖИДАНИЯ

«Наконец-то мы победили!» — кричало что-то внутри, когда он поставил чемоданы у моей двери, а на пальце блеснуло долгожданное кольцо. Победили. Прошли. Выстояли. Десять лет — и вот он здесь. Мой.

Но теперь, когда всё давно закончилось, когда я сижу ночью на холодной кухне и слышу, как он храпит в соседней комнате, равнодушный ко мне и к троим нашим детям, мне хочется задать один вопрос той женщине, которой я была. Той, что плакала от счастья в день свадьбы. Той, что верила, будто любовь — это прыжок с закрытыми глазами и мягкое приземление в объятия правильного человека.

Кого мы победили?

Жену? — ту, что спала в пустой постели, варила ему борщи и ждала по вечерам, как и я, только на законных основаниях? Которая тоже, наверное, плакала. Тоже не спала ночами. Тоже думала: «Что со мной не так?»

Детей от первого брака? — тех, кто вырастет и однажды спросит: «Папа, почему ты ушёл?» — и не получит честного ответа? Тех, кто будет чувствовать себя брошенными, недолюбленными, недостаточными? Их мы победили?

Себя? — ведь именно себя я победила в первую очередь. Убила в себе гордость, достоинство, способность говорить «нет». Загнала в угол собственные потребности, закрыла глаза на красные флаги, накормила себя иллюзией, что терпение — это добродетель, а ожидание — это любовь.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы кого-то осудить. Не для того, чтобы сказать: «Я была права» или «Он был неправ». Я пишу её, потому что молчала десять лет, а потом молчала ещё три. И молчание это съело меня изнутри, как ржавчина ест железо — медленно, незаметно, до тех пор, пока от тебя не остаётся только оболочка, способная держать форму, но не несущая в себе ничего.

Я пишу, потому что знаю: я не единственная. Прямо сейчас, пока вы читаете эти строки, какая-то женщина накрывает на стол для мужчины, который пообещал «скоро уйти от жены». Какая-то женщина гладит рубашку, которую он наденет и поедет домой, к другой. Какая-то женщина верит, что её случай — особенный. Что её мужчина — не такой. Что их любовь — настоящая, и ради настоящей любви можно ждать.

Я тоже так думала. Я тоже верила.

Сначала лезут в семью, извиваются как змеи, подкладываются — а потом думают, что побеждают всемирное зло. Я знаю, как это звучит. И я знаю, как больно это читать. Но я должна быть честной, потому что честность — единственное, чего мне не хватало все эти годы. Ни от него — он лгал. Ни от себя — я лгала себе. Ни от мира — мир подыгрывал мне, потому что всем удобнее, когда женщина молчит и улыбается.

Эта книга не оправдание и не обвинение. Это — история. Моя история. Со всеми её грязными, стыдными, унизительными деталями, которые я годами прятала даже от себя.

Я не знаю, к чему она вас приведёт. Может, к злости на меня. Может, к сочувствию. Может, к узнаванию. Может, к решению перестать ждать.

Но если хоть одна женщина, прочитав эти страницы, посмотрит на свою жизнь честно — без прикрас, без иллюзий, без того сладкого тумана, в котором я жила десять лет, — тогда всё это было не зря.

Мне было двадцать три, и я не знала, что жизнь уже началась.

Не в том смысле, в каком мы привыкли говорить: «Жизнь начинается в двадцать» или «Всё ещё впереди». Нет. Жизнь уже шла — полным ходом, с конкретными людьми, конкретными решениями и конкретными последствиями. Просто я не обращала внимания. Мне казалось, что всё настоящее — где-то впереди, за поворотом, после следующего шага, после того, как вот это закончится и начнётся то, настоящее.

Мне двадцать три. Я работаю в небольшой архитектурной студии на Тургеневской. Не архитектором — я даже не закончила институт. Я — помощник. Приношу кофе, распечатываю чертежи, отвечаю на звонки, иногда правлю тексты в презентациях. Зарплата смешная, но мне хватает на комнату в съёмной квартире на Комсомольской и на кроссовки, которые я меняю раз в полгода.

Я не несчастна. Нет. Я просто… не вижу цели. Как будто стою на платформе, и мимо меня проносятся поезда, а я не знаю, на какой мне нужно. Все куда-то едут, все торопятся, все уверены в маршруте, а я стою с билетом, на котором не указан пункт назначения.

Тридцать первое декабря. Офис пустой. Все разъехались кто куда — к семьям, к родителям, к друзьям. Шеф, Дмитрий Аркадьевич, ушёл первым, бросив на ходу: «Ты, Мариночка, тоже иди, чего ты тут сидишь». Я кивнула. Осталась.

Сидела у окна, смотрела на снег. Он падал крупными, неспешными хлопьями, и мне казалось, что он падает специально для меня — потому что больше некому. Все люди, все эти миллионы, были заняты своими делами: резали оливье, накрывали на стол, ссорились из-за того, куда поставить бутылку шампанского, мирились, целовались под бой курантов. А я сидела одна в тёмном офисе и слушала тишину.

Телефон звякнул. Мама. Я не ответила.

Не потому, что не хотела. А потому, что если отвечу — она спросит, где я, с кем я, когда приеду. И мне придётся сказать: «Нигде. Ни с кем. Не приеду». А потом она вздохнёт — тем самым вздохом, который слышен даже по телефону, — и я почувствую себя ещё более одинокой, чем есть.

Я дочитала журнал. Выключила компьютер. Натянула пальто. Вышла.

Москва тридцать первого декабря — это особый город. Он не пустой и не полный. Он — затаивший дыхание. Как будто все уже внутри, за закрытыми дверями, и улицы принадлежат только тем, кому некуда идти. Мне — некуда.

Я дошла до метро. Спустилась. Поезд подошёл пустой — редкость для Москвы. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали туннели, провода, огни. Я закрыла глаза.

Когда я вышла на Комсомольской, снег повалил гуще. Я шла по улице, утопая в сугробах, и вдруг остановилась. У входа в маленький, тёмный ресторанчик — не помню названия, что-то итальянское — стоял мужчина. Он курил. Один. В тёмном пальто, с мобильным у уха. Он говорил что-то тихо и спокойно, и изо рта у него шёл пар, смешиваясь с дымом.

Он заметил меня. Окинул взглядом — быстро, но цепко. Как человек, который привык считывать обстановку. Я прошла мимо, утопая в снегу, и уже почти свернула за угол, когда услышал за спиной:

— Простите!

Я обернулась. Он стоял у двери ресторана, телефон уже убран, лицо — открытое, тёмные глаза, чуть седые виски. Не красавец, нет. Но что-то в нём было. Какая-то уверенность. Спокойная, не наигранная. Он не позировал. Он просто был.

— Вы не знаете, тут где-нибудь аптека открыта? У меня дочь температура, а всё закрыто.

Я застыла. Дочь. Температура. Он женат. У него ребёнок. Я это поняла мгновенно, как будто прочла табличку на лбу. И всё-таки…

— Тут на соседней улице, — сказала я. — Сейчас покажу.

Мы пошли вместе. Он представился: Артём. Артём Владимирович. Без фамилии, без подробностей. Просто — Артём. Я назвалась: Марина. Мы дошли до аптеки, он зашёл, вышел с пакетом. Поблагодарил. Мы постояли минуту.

— Вы одна? В такой вечер?

— Да, — сказала я. И почему-то не соврала. Не сказала «да, с друзьями», не сказала «да, просто вышла прогуляться». Просто — да.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я бы пригласил вас выпить кофе, но мне нужно бежать. Дочь болеет. — Пауза. — Но если вы не против… Можно вам позвонить? Когда-нибудь?

Я кивнула. Дала номер. Он набрал тут же, чтобы я видела. «Артём» высветилось на экране.

Мы попрощались. Он ушёл. Я осталась стоять в снегу с телефоном в руке и непонятным чувством в груди — как будто кто-то приоткрыл дверь, из которой шёл тёплый свет, и тут же захлопнул.

Я вернулась домой. Соседка по квартире, Лена, уже уехала к маме. Я была одна. Налила чай, села у окна. За стеной кто-то включил телевизор — шёл какой-то новогодний концерт, слышался смех, музыка. Я смотрела на снег и думала: вот тебе и тридцать первое декабря.

В полночь он позвонил.

— С Новым годом, — сказал он. — Дочка уснула. Температура спала. Я вот сижу один на кухне и подумал… С Новым годом, Марина.

— С Новым годом, Артём.

— Можно я вам позвоню завтра?

— Можно.

Он позвонил не завтра. Он позвонил второго января. Потом четвёртого. Потом шестого. А десятого мы встретились.

Я помню эту первую встречу во всех деталях, до сих пор. До запаха его парфюма, до пятна кофе на манжете его рубашки, до того, как он усмехнулся, когда я споткнулась о порог кафе и чуть не упала. Он поймал меня за локоть — крепко, уверенно, — и сказал:

— Легко.

Я засмеялась. Он улыбнулся. И всё. Так началось.

Мы сидели в маленьком кафе на Покровке. Он пил эспрессо — двойной, без сахара. Я — латте с карамельным сиропом. Он рассказал, что ему тридцать семь. Что он занимается — он назвал слово, которое я не запомнила, что-то про инвестиции и консалтинг. Что у него двое детей — девочка шести и мальчик четырёх. Что он женат. «Восемь лет», — сказал он и не добавил больше ничего.

Я тоже рассказала. Про работу, про комнату, про то, что не закончила институт, про маму, которая живёт в Ростове и каждый раз, когда я приезжаю, спрашивает, когда я выйду замуж. Он слушал. По-настоящему слушал — не как те парни, с которыми я встречалась раньше: они кивали, поддакивали, ждали, когда можно будет перебить и рассказать о себе. Артём слушал глазами. Так мне казалось.

— А почему не закончила? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Не знаю. Не хватило чего-то. Не денег, нет. Характера, наверное. Или цели. Как будто шла куда-то, а потом раз — и не помню куда.