Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 35)

Первое время каждый день мать посылала за нею, чтобы бранить её, но затем мало-помалу охладела и к ней, как и к старшей дочери, особенно когда третья, Клавдия, подросла и пришлось за нею смотреть в оба, чтобы не вздумала тоже влюбиться.

— Да отчего же она их замуж не хочет отдавать? — дивились в городе наивные люди.

Когда обращались с этим вопросом к Софье Фёдоровне Бахтериной, она из политики от прямого ответа уклонялась, ссылаясь на судьбу да на то, что, вероятно, женихи не приходятся сестрице Анне Фёдоровне по вкусу.

— Помилуйте, да чем Бочагов не жених? Один сын у отца, всё имение ему достанется, дочерей только капиталом наградят.

— А Кокошкин? А Супонев? А Григоров? — припоминали городские кумушки про молодых людей, сватавшихся за барышень Курлятьевых с тех пор, как их стали вывозить в свет.

— Тоже, верно, сестрице не нравились, — возражала Софья Фёдоровна, — она очень разборчива.

— Да, уж нечего сказать! Все дочери у неё в девках останутся.

— Что же делать, её воля, она мать, — замечала на это г-жа Бахтерина.

Про себя и с близкими домашними она судила иначе и, если б не муж, давно бы вмешалась в сердечные дела племянниц, чтобы заступиться за них, но Иван Васильевич так строго запрещал ей это делать, что ослушаться она не смела, тем более что он объяснил ей, почему сестрица Анна Фёдоровна не желает отдавать дочерей замуж.

— Она всё состояние хочет своему возлюбленному сынку передать. Имение-то родовое всё равно ему достанется, но ей хочется ему оставить, а дом-то она выстроила на капитал, отложенный дочерям на приданое. Понимаешь теперь?

Софья Фёдоровна поняла, что, не переезжай они сюда из Москвы, сестре не нужно было бы строить дом и дочери её были бы с приданым, и ей ещё жальче их стало, но ничем не могла поправить дело. Относительно мужа она находилась почти в таком же самом положении, в каком был Николай Семёнович со своей женой.

Иван Васильевич очень её любил, но ни в чём ей воли не давал. В каждой копейке должна она была давать ему отчёт, а он, как и подобает хорошему и страстному хозяину, называл пустым мотовством всё, что тратилось не на улучшение деревенского хозяйства, хотя и требовал, чтобы жена всегда была нарядно одета и чтобы всё у них в доме было на широкую ногу. Но это он уж делал из тщеславия, чтобы не уронить себя в глазах общества, к которому относился свысока, сознавая себя выше его и по уму, и по воспитанию, и по связям.

Выпросить у супруга капитал на приданое племянницам нечего было и думать. Одно только могла для них делать Софья Фёдоровна — дарить им те наряды, которые ей самой были не нужны, но это их не радовало, а мать их раздражало.

Раз даже Анна Фёдоровна до того обиделась, что отослала ей назад гирлянду из роз с незабудками, присланную Машеньке для бала, приказав при этом сказать, что обносков её им не надо.

Разумеется, посланная не передала в точности неприятного поручения, но и в смягчённой форме выходка сестрицы так огорчила добрую Софью Фёдоровну, что как ни жалко ей было племянниц, но она дала себе слово следовать совету мужа и держаться от них подальше.

II

Когда узнали об этом решении в антресолях, где у Бахтериных помещалась женская прислуга, дурочка Агафья, с незапамятных времён жившая в доме в качестве блаженной ясновидящей и прорицательницы проворчала сквозь зубы:

— Давно бы так... Раньше бы спохватились... Уа, уа, уа! Плачут детки... На свет просятся... Томятся...

Все обернулись к широкой лежанке, с которой раздались эти вещие слова, и стали просить Агафью пояснить их смысл, но она, поглядывая на всех злыми насмешливыми глазами, продолжала уакать и ворчать.

— Девоньки! — вскричала одна из белошвеек. — Ведь она ребёночка представляет! Это ребёночек новорождённый так кричит: уа! уа!

— И то!

— Ребёночка, беспременно ребёночка! — подхватили со всех сторон.

Вне себя от испуга, все переглядывались. Всем теперь ясен смысл произнесённых дурочкой слов. Усомниться в справедливости никому и в голову не приходило. Все были убеждены в том, что если у господ их нет детей тому сестрица барыни, Анна Фёдоровна, причиной.

Открытие это так всех поразило, что никто не произнёс ни слова. Что тут говорить — дело ясное и ни в каких комментариях не нуждается. Одному только оставалось дивиться, как это раньше никто об этом не догадывался, ослепли точно все, право!

Старушка Ефимовна, нянчившая барыню Софью Фёдоровну, когда она ещё была совсем маленькой, до отъезда её к знатной петербургской тётеньке, не говоря никому ни слова, дождавшись сумерек, вынула из сундука старую шаль, подаренную ей ещё покойницей старой барыней, надела её на голову, подколола булавкой под подбородком и тихонько вышла из дому.

Всё это видели. Все знали также, что она за час перед тем прошмыгнула в барынину спальню и вынесла оттуда какой-то предмет под фартуком, но никто и виду не показал, что замечает эти проделки. Долго не возвращалась она назад. Совсем стемнело, огонь зажгли, господа чай откушали, а её всё не было.

— А ведь Ефимовна, поди чай, к ворожее пошла, я видела, как она из спальни сорочку, что барыня скинула, под фартуком вынесла. На сорочке ворожить будут, — шепнула Фроська Матрёшке, с которой она шила в одних пяльцах при свете сальной свечки в широком оловянном подсвечнике.

Матрёшка подняла голову, глянула в сторону старших девок, хранивших строгое выражение на вытянутых лицах, и, толкнув ногой подругу, прошипела: молчи!

Фроська, покраснев до ушей, прикусила язык.

Тишина, царившая на антресолях, не нарушилась и тогда, когда вернулась Ефимовна. Молча прошла старушка в свой уголок за шкафами и долго, долго оттуда не выходила, всё молилась. Даже ужинать не пошла и ни с кем не обменялась словом. Кроме тяжёлых вздохов да сдавленных возгласов: «Господи, помилуй! Царица Небесная, призри и защити!» — вырывавшихся время от времени из её взволнованной груди, никто ничего не слышал от неё в тот вечер, а между тем результат её совещания с колдуньей сделался всем известен; в одну ночь просочился он по всем уголкам дома, проник и в людские, и в кухни, и в прачечную, и в кучерскую, облетел чердаки и подвалы. На следующее утро все знали, что ворожея подтвердила заявление дурочки Агафьи.

Наконец, на третий или на четвёртый день по возникновении слуха о том, что курлятьевская барыня заколдовала сестрицу и потому эта последняя не родит, — слух этот проник и до самой барыни Софьи Фёдоровны.

И случилось это благодаря приживальщику из благородных, у которого не было тайн от приживалки поповского звания, Фаиночки.

А то, что Фаиночка знала, непременно должна была знать и приятельница её, благородная вдова Александра Петровна, обитавшая со своими пятью крепостными: лакеем, поваром и тремя девками — в укромном домике с садиком возле самых бахтеринских хором.

Александра Петровна, женщина ещё нестарая, краснощёкая, черноволосая, с пронзительными чёрными глазами, весёлая и речистая, так сумела подбиться к бахтеринским господам, что они редкий день садились без неё кушать.

Приятна она была особенно тем, что все городские новости знала. Частенько так случалось, что за нею посылали только для того, чтоб узнать про то, что делается у губернатора или у Курлятьевых, или в другом каком доме, и она непременно всё пронюхает и донесёт с такими подробностями, каких невозможно было и предвидеть.

Не было такого места, куда она не сумела бы проникнуть. Всюду были у неё друзья и облагодетельствованные ею людишки, которые отца с матерью рады были для неё продать.

Слух, пущенный дурочкой Агафьей и подкреплённый ворожеёй, достиг Софьи Фёдоровны уже в усовершенствованной форме. Ей преподнесли его в виде неопровержимого факта, со всеми доказательствами, и он её так поразил, что с нею сделалась истерика от ужаса и печали.

Да и было отчего прийти в отчаяние. Она была замужем пятнадцать лет, значит, целых пятнадцать лет находилась в положении заколдованного существа, целых пятнадцать лет над нею властвует дьявольская сила! Можно было с ума сойти от такого открытия.

На беду ещё Ивана Васильевича не было дома, он уехал в имение и раньше, чем через неделю, нельзя было его ждать.

Можно себе представить, как он разгневается на сестрицу. Ему всегда так хотелось иметь детей, он в таком горе, что желание его не исполняется. По временам Софье Фёдоровне казалось, что он к ней охладел и если продолжает по-прежнему ласково с ней обращаться, то это единственно для того, чтоб она не догадалась, что он больше её не любит. Он насилует себя потому, что ему её жалко, а любви у него к ней нет, давно уж нет...

И этим она обязана сестре. Злая, бесчувственная женщина, недаром её все так боятся и ненавидят. Да уж чего от такой ждать, которая родных дочерей изводит. А с мужем она, что сделала! Ведь все, кто его знал раньше, говорят, он вовсе не был так глуп, как теперь. Она, без сомнения, его заколдовала и на него напустила дьявольское наваждение. Какая страшная женщина! С нею и бороться невозможно. Уж если она нечистому предалась!..

И в горестном своём исступлении бедная женщина простирала к окружающим руки, умоляя скрыть от барина роковое открытие.

— Ради Бога, не говорите ему ничего! Он допытываться начнёт, дело поднимет, до самой царицы дойдёт... О Господи, что тут делать! Что делать! — повторяла она, вздрагивая и с испугом отстраняясь от всякой попытки её утешить и успокоить.