Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 34)

— Никто ещё этого не знает? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Никто, папенька, я к вам к первому... К кому же мне, если не к вам? — отвечала она, целуя его руки.

— Ну, и слава Богу, слава Богу! — вымолвил он со вздохом.

Будь она хоть крошечку поспокойнее, многое поняла бы она из этого вздоха, но ей было невозможно отрешиться даже на минуту от радостного волнения, охватившего всё её существо. Ничего она не слышала, кроме голоса милого, не перестававшего звучать в её ушах, ничего не видела, кроме его дорогого, дышащего любовью лица.

Не стоило и пытаться вывести её из этого состояния, всё равно ничего не выйдет. Отец её понимал это как нельзя лучше и с замирающим сердцем ждал, чтобы она поуспокоилась.

Наконец, когда она ему всё рассказала и в десятый, в двадцатый раз повторила те слова, которыми Бочагов дал ей понять, что она ему всех дороже на свете и что отец его приедет на днях к её родителям просить её руки, Николай Семёнович стал осторожно её готовить к предстоящим затруднениям.

— Ты помалкивай пока; я сам с маменькой переговорю, узнаю, как она к этому отнесётся, — нерешительно произнёс он, понижая голос и боязливо оглядываясь по сторонам, точно одно упоминание о жене способно вызвать её призрак.

— Маменька? Да неужто ж она?..

Роковое слово не произносилось. Но как красноречиво читалось оно в широко раскрытых глазах девушки! Лицо её помертвело от ужаса.

— Не знаю, дитя моё, ничего не знаю... Какой стих на неё найдёт, ведь ты маменьку знаешь.

О да, она её знала!

И как это ей раньше не пришло в голову, что всё зависит от её согласия! Как могла она радоваться и мечтать о счастье, когда ничего ещё неизвестно!

— Папенька, голубчик, золотой, упросите её, скажите ей! — вырвалось у неё сквозь рыдания.

— Скажу, дитя моё, скажу, буду просить за тебя, на колени стану, чтоб её умилостивить, не плачь только, успокойся, молись Богу, на Него одна надежда, молись, — повторял он, лаская дочку и прижимая её к себе, в то время как в голове его мелькали самые безотрадные мысли.

Не отдаст Анна Фёдоровна Машеньку за Бочагова. Отец у него человек твёрдый, с ним шутить нельзя, он потребует приданого за невестой. Бедная девчурка!

Опасения эти сбылись. Анна Фёдоровна даже и договорить мужу не дала, когда он заикнулся про то, что, кажется, их Машенька очень нравится сыну Андрея Васильевича Бочагова, раскричалась, затопала ногами, обругала мужа дураком, а затем принялась за дочь.

По всему городу передавали друг другу о том, как Курлятьева истязает дочь за то, что она осмелилась влюбиться в Бочагова без её позволения. Болтали об этом и в людских, и у господ, но в глаза делать замечания Анне Фёдоровне, разумеется, никто не решался.

Да и вряд ли кому-нибудь приходило в голову находить предосудительным её поведение. Машенька — её дочь, ей лучше, чем кому либо знать, как с нею обращаться. И кто же между ними, кроме Господа Бога, может быть судьёй, — решительно никто.

Один только Николай Семёнович разве, отцу тоже даны права над детьми, и даже в таких семьях, где всё так, как следует быть, отцовские права превыше материнских считаются, потому что он глава семьи, и все должны ему покоряться, но Николай Семёнович человек слабый, бесхарактерный и недалёкий, он сам давным-давно отказался от своих прав, значит, такая уж судьба бедной Машеньки не выходить замуж за любимого человека. Останется, верно, старой девой, как и старшая сестра.

Эта последняя давно уж смирилась перед судьбой и никаких претензий нравиться кавалерам не предъявляла. Лет шесть тому назад она была красавица, живая и весёлая, но вдруг как-то состарилась; кожа у неё пожелтела, глаза впали и потускнели, лицо осунулось, и движения стали вялы и апатичны, как у больной. Её тем не менее продолжали вывозить на балы и на вечера, но никто ею не занимался; её приглашали танцевать тогда только, когда все остальные девицы были разобраны, и большею частью она сидела рядом с матерью у стенки, среди старух, составлявших декорацию бальной залы, и вид у неё был такой удручённый, что жалко было на неё смотреть.

У Катерины тоже был роман, но такого рода, что даже сёстрам её ничего о нём не было известно. Из домашней челяди о барышнином несчастье знали только в достоверности и со всеми подробностями нянюшка Максимовна да экономка Лаврентьевна, да ещё тот злополучный, который был причиной беды, но первые две скорее способствовали сокрытию тайны, чем её открытию, а последний был так далеко, что если даже он теперь и болтает о том, что случилось у него со старшей барышней Курлятьевой, то это всё равно, как если б он ровно ничего не говорил, никто там не знает ни этой барышни, ни её семьи. А здесь про него вестей нет, и для здешних он всё равно что умер.

Звали его Алексеем, он был круглый сирота, привезён из далёкой вотчины вместе с обозом живности, взят в барские покои казачком и благодаря миловидности, ловкости и весёлому нраву сделался вскоре всеобщим любимцем.

Барыня его в приказчики на место старика Гаврилыча прочила и для этого с барышней Катериной Николаевной приказала грамоте и цыфири его обучать, — вот как она была к нему милостива! А теперь он в солдатах.

Теперь, когда барышня Катерина Николаевна проходит через длинную, уставленную пяльцами девичью, ни на кого не глядя, бледная и такая худая, что платье у неё с плеч валится, молодым девкам и девчонкам и в голову не приходит вспоминать, какая она была шесть лет тому назад; старухи же с печальным вздохом глядят ей вслед, и оживает при этом у них в памяти мрачная сцена, разыгравшаяся у них в сенях, когда Алёшу привели прощаться с господами, в арестантском халате и в цепях, с бритой головой.

Как он повалился барыне в ноги, да как барышня вскрикнула и в обморок упала — никогда тем, кто это видел, не забыть.

На руках вынесли её, холодную и бесчувственную, как мёртвую, в то время как нового рекрута сводили с чёрной лестницы на заднее крыльцо, где дворня столпилась, чтобы поглядеть на него в последний раз и пожелать ему счастья на царской службе.

Долго не приходила в себя Катерина, а как очнулась, точно безумная стала: никого не узнает, громко про Алёшу бредит, милым, ясным солнышком его называет, срам да и только! Доктор объявил, что у неё горячка и, если кровь у неё от головы не оттянуть, навек рассудка может лишиться.

Раз пятнадцать кровь ей пускали, так что наконец, как восковая сделалась, от простыни не отличишь, так бледна.

А как пришла в себя да поправляться стала, точно зарок дала про возлюбленного не вспоминать. Что на душе у неё было — один Господь ведал, никому она мыслей своих не выдавала. И всех стала чуждаться, даже отца. Только за святыми книгами к нему ходила. Богомольная сделалась и с монахиней Агнией сдружилась.

Старица эта двоюродной сестрой им доводилась, и уж непременно раз в год и Анна Фёдоровна, и Софья Фёдоровна ездили её навестить в монастырь за семьдесят вёрст от города. Тут их родители были похоронены. Мать Агния проживала в отдельной келье с двумя монашками из её же бывших крепостных, принявших пострижение вместе с нею. С тех пор как с барышней Катериной Николаевной случилось несчастье, мать Агния часто за нею присылала и подолгу оставляла её у себя, особливо летом, когда вся семья Курлятьевых уезжала в деревню.

Все были убеждены, что барышня Катерина Николаевна и сама со временем монахиней сделается. Однако, когда случилась вышеописанная история с её сестрой, она была ещё в миру и усердно помогала ухаживать за бедной Машенькой; по целым ночам просиживала у её постели, слушая её бред, и даже, говорят, пыталась умилостивить мать, долго стояла перед нею на коленях и со слезами умоляла сжалиться над влюблёнными. Но, разумеется, это ни к чему не привело. Когда Анна Фёдоровна забирала себе что-нибудь в голову, никто не мог заставить её изменить принятое решение.

А между тем Бочагов был не на шутку влюблён в Машеньку долго не мог он примириться с мыслью её потерять. Три раза приезжал его отец к Курлятьевым. Первый раз его совсем не приняли под тем предлогом, что у них барышня Марья Николаевна при смерти, и второй раз тоже, но, когда он в третий раз приехал, Анна Фёдоровна вышла в гостиную и между ними произошёл разговор, кончившийся полнейшим разрывом между семьями.

Анна Фёдоровна вернулась в свои покои вся багровая от гнева и, не дождавшись ухода посетителя, объявила во всеуслышание, чтобы ни под каким предлогом никого из Бочаговых, ни из господ, ни из челяди, к воротам не подпускать.

— Гнать их от нашего дома. Собаками травить, если во двор войдут! Чтобы всё это знали, все, до последнего мальчишки! — грозно повторяла она, так громко возвышая голос, что слышно было в прихожей, где старый Бочагов, бледный от негодования, надевал шубу, которую подавал ему приехавший с ним лакей. Губы его дрожали, он не в силах был произнести ни слова и только, уже усевшись в карету, успокоился настолько, чтобы перекреститься и прошептать:

— Надо благодарственный молебен отслужить Пресвятой Богородице за то, что она спасла нашего Сашу от такой тёщи. Чёрт, а не баба!

Всё это, разумеется, барышне Марье Николаевне было передано, и долго плакала она по ночам в длинной светлой комнате наверху, где она спала с сёстрами. И стала она худеть и желтеть, как и старшая сестра. И улыбка у неё сделалась такая же вымученная и глаза такие же грустные, как у Катерины.