Аня Вьёри – Развод. Навсегда (не) мои (страница 9)
Я даже вздрагиваю от этих слов, хотя ждала их всю дорогу.
– Двадцать три? – переспрашиваю удивленно.
Даже для меня нынешней это почти юность.
– Ага, мальчишка совсем, – усмехается Влад. – Дурной и горячий, – произносит с той интонацией, с которой говорят о любимых, но очень проблемных детях. – Я в отца характером, – продолжает он. – Наперекор ему было пойти сложно, но я выторговал себе условие: сначала я делаю то, что хочет он, а потом то, что хочу сам.
Влад грустно усмехается, смотрит по боковым зеркалам, перестраивается, готовясь поворачивать.
– Получил образование, все возможные степени, даже съездил на стажировку за границу, – говорит он сухо. – А получив в диплом, сам пошел в военкомат в ближайший призыв.
Он плотно сжимает губы.
Я понимаю: о своем решении он не жалеет. Но именно там с ним случилось что-то такое, что до сих пор живет в нем занозой. Что-то, из-за чего он сейчас прячет меня от мужа, почти ничего не спрашивая.
Машина сбрасывает скорость, сворачивает в сторону поселков. Дорога становится ощутимо хуже, и Влад ведет аккуратнее, стараясь избегать ям и резких торможений. Я вижу, что в зеркало он поглядывает на люльку. Беспокоится о Ладушке.
– Ну ты помнишь, что в те годы творилось! Я, конечно, попал на самую что ни на есть настоящую войну, – усмехается он, – ее так не называли, но там люди стреляли в людей, а деревни выжигали дотла… Если это не война, то что?
Вопрос риторический.
Молчим оба.
Он – потому что снова там.
Я – потому что боюсь неосторожным словом причинить ему еще большую боль.
– Была весна, как сейчас. Мы вступали в приграничный городок, – он хмурится. – Деревушка скорее, чем городок. Частный сектор, одноэтажные домики. И вот из одного из таких на окраине, нам навстречу выбегает девчонка. Пупок выше носа, как у тебя вчера, – он шумно сглатывает, опять надолго замолкает.
И я опять не тороплю.
– Она боялась, смертельно боялась, – его голос срывается. – Кричала, размахивала руками. Я видел ее глаза… – Влад переходит на сиплый шепот. – Она просто боялась…
Замолкает.
Это тяжелая, тягучая тишина.
Очень болезненная, почти смертельная.
– А у нас приказ был: к детям и женщинам не приближаться, – совсем другим голосом начинает он. – Их минировали. Они своих же женщин минировали. А эта еще и с животом…
И он снова недоговаривает.
И рассказ заново не начинает…
– Она погибла? – тихо спрашиваю я.
Не оборачиваясь, Влад коротко кивает.
– До сих пор не знаю, кто стрелял, – отвечает глухо. – Мне кажется, не наши, – он набирает воздуха. – Но ее глаза… – стискивает зубы, встряхивает головой.
И вдруг машина останавливается, а Влад поворачивается так быстро, будто больше не может держать это в себе:
– У тебя вчера были такие же!
И он выходит из машины.
Я вижу, что мы остановились в деревушке, которых вокруг столицы тысячи.
Крохотный неприметный домик, деревянный штакетник.
Против своей воли думаю, что Ладе тут будет хорошо, и улыбаюсь.
Влад не оборачивается. Он открывает забор, пропускает меня внутрь.
– Я не знаю, что у тебя произошло, это мне еще предстоит выяснить, – неожиданно для меня продолжает он, – но боялась вчера ты до смерти, – Влад выдыхает, и вдруг в его взгляде появляется боль и мольба. – Я не мог тебя оставить, – он качает головой. – В этот раз не имел права.
И он уверенно шагает на крыльцо.
– Ба! – шумит, толкая входную дверь. – Ба, ты дома?
А у меня замирает сердце!
«Ба»? Он привез меня к своей семье?
.
Глава 9
– Владик! Сокол ты мой!
Я от неожиданности слишком широко улыбаюсь, тут же смущаюсь, смотрю на Влада.
А он попросту смеется теплым тихим смехом.
– Ба Таня! – прижимает он к своей широкой груди низенькую полную старушку.
– Ба, это Ася! – поворачивается он ко мне.
И у меня аж отлегло оттого, что представили меня моим собственным именем.
В дороге я пыталась примерить на себя «Анну». Почти решила, что имя подходящее, на мое собственное похожее. А фамилия так еще и лучше!
Подумав про фамилию, я почему-то краснею. Хотя мысль-то невинная. Просто Михайлова гораздо благозвучнее, чем Пашницкая.
– Что ж ты!.. Да вы!.. Да… – старушка суетится, кажется расстроенной, в конце концов, замирает посеред прихожей и почти с отчаянием произносит. – Я ж и не готовила ничего!
– Ба, нам ничего не надо! – Влад целует ее в макушку и подталкивает к дому. – Нам бы только пожить у тебя несколько дней? – спрашивает он у нее таким тоном, словно заранее уверен в ответе. – Пустишь?
– О ты ирод! Еще спрашиваешь! – смешно ругается старушка и, будто ища у меня поддержки, смотрит на меня.
Я только улыбаюсь и пожимаю плечами.
– Только мы не одни! – Влад уже сходит с крыльца к машине.
– А кто там еще? – подслеповато щурится его бабуля и тут же, увидев люльку, всплескивает руками. – Ой!
Закрывает рот обеими ладонями и так изумленно смотрит на меня, что я, кажется, снова заливаюсь краской.
– Ба, прикинь, ее зовут Владиславой! – он с гордостью подносит люльку с моей спящей доченькой своей бабуле. – Ладушка! – произносит Влад с такой теплотой в голосе, что, кажется, моя очередь удивляться.
И тут моя малышка начинает ерзать, кряхтеть, разевать ротик.
– Ой! Кушать ей надо! – всплескивает руками ба. – Чего мы стоим?! Давайте в дом!
Влад оборачивается, галантно подает мне руку, и я вдруг понимаю, что… Ни разу еще не касалась его в здравом уме…
И в то же время именно за эти руки я держалась во время родов.
То ли от осознания этого, то ли просто от усталости у меня вдруг по спине растекается невнятное тепло, и ноги становятся ватными. Опираясь на предплечье своего защитника, я вхожу в дом.
Избушка внутри оказывается сильно лучше, чем я предполагаю. Уютная, добротная, теплая… В каждом чистом углу, в каждой вышитой салфеточке чувствуется рука хозяйки. Комнаты освещают теплые желтые лампы, от света которых становится настолько хорошо, что аж что-то щемит внутри.
Словно пришла я туда, где меня всегда ждали.
– Ты если покормить, то можно там, – махнула в сторону комнаты старушка.