Аня Сокол – На неведомых тропинках. Сквозь чащу (СИ) (страница 48)

— Она не знала, просто верила.

— Бедная девочка. — Марья Николаевна вздохнула. — Все то у нее не как у людей.

— Трогательно, — съязвил Мартын. — Отдает идиотизмом.

— Думаю, все намного проще, — вмешался Алексий. — Пашка не дурочка, но дурную мысль вполне могли вложить в ее голову. Кто-то достаточно сильный, чтобы задурить голову нелюдю.

— Сказочник всегда был силен, — кивнул Константин, — Сыграл на ее отношении ко мне, подтолкнул в нужном направлении, а потом наблюдал.

— Один из сильнейших баюнов Нижнего мира, таких по пальцам пересчитать можно, — вздохнул Алексий.

— Поэтому старик так им дорожит? — спросил Март.

— Да. Большинство сказочников умеют заговаривать только людей или низшую нечисть, но пасуют перед высшими. — рассмеялся феникс, — А этому сам черт не брат. Мы как-то пили, и он говорил, что однажды, что когда ему все надоест, опробует силы на Седом. Просто возьмет и попробует.

— Похоже на него, — сказала я. — Кирилл Ленника на изнанку вывернет.

— Скорей всего, — равнодушно согласился Константин и посмотрел на явидь. — Но Пашка не смогла ему сопротивляться.

— Рецепт прост, — согласился Алексий. — Смешать вымысел с правдой, добавить каплю понимания, толику сочувствия, чуть-чуть симпатии и вызов. Много вызова. Как ей не откликнутся, не поставить на карту все и сыграть по самым высоким ставкам? Низшие, я бы и сам сыграл.

— Он выиграл много лет назад, уже тогда я был Черным. Но ничего не стоит на месте. Роли изменились. Я изменился.

— Когда же он ее зацепил то? — спросил Март, — Никто же в его дом не суется, и на улице за версту обходят…

— Тогда и зацепил, — я закрыла глаза вспоминая…

… Как мы шли по стежке, как змея уговаривала меня не спешить, не психовать, а остановиться на минуту и подумать. Но я шла вперед, напуганная исчезновением детей, среди которых могла быть и моя дочь. Почти миллион лет назад…

Ушедшие, это и вправду было настолько глупо, насколько кажется? — подумала я и почти испугалась. Вернее, должна была испугаться, хотя бы собственного равнодушия. Ничего не екнуло внутри. Совсем. Пропади Алиса сейчас, что я сделаю? Уж точно, не брошусь на землю детей сломя голову. И именно это пугало. Я знала, что должно пугать…

— Она хотела узнать есть ли у сказочника связь с filii de terra, чтобы выяснить, кто из детей пропал. Хотела узнать для меня, она пробыла в его доме всего пару минут…

— Этого более чем достаточно, — прервал Алексий.

"На меня не смотрят, не приходят в гости, не зовут на пиво. Меня боятся" — сказал мне иллюзорный сказочник в иллюзорном Юково, — "Тем приятнее награда, когда они преодолевают страх и отвращение. Или я заставляю их преодолевать, и они бегут за мной, как дрессированные щенята"

Это был ее сказочник, из ее иллюзии. Значит, Пашка знала, что он с ней играет, или догадалась позднее, и очень хотела исправить. Убить баюна хотело ее сознание.

Опять никакой романтики, одна грязь.

— Надеюсь, вы хорошо спрятали яйцо? — спросил Константин, — Потому что именно сейчас ворий пьет опиум с нашими соседями, и они очень охотно треплют языками. А он слушает. Если дракон завладеет яйцом, нам придется или выйти к нему, — целитель посмотрел на Пашку, — Хотя бы для того, чтобы отдать ее. Или забыть о твоем брате или сестре. Сделать вид, что никакого яйца не было. Мы сможем, а вот она…

— Она нет, — ответила я.

— Ни в жизнь не догадаются, — ухмыльнулся Мартын, а я посмотрела на бабку, которая, как само собой разумеющееся потрогала бок кастрюли, а потом, видимо решив, что в кипятке здесь не нуждаются, ухватилась за ручки. Низшие, я только сейчас поняла, что в ее руках нет прихваток, а металл должен обжигать, как феникс знает что. — Яйцо у…

— Стоп, — скомандовал целитель, — Мне совсем не нужно этого знать. Если змейка выберется, скажет сама. Если нет, — на лицо мужчины набежала тень, — Без нее оно все равно погибнет.

Марья Николаевна подхватила кастрюлю и понесла обратно.

— Да будь оно все проклято! — раздался из гостиной голос Семеныча.

Я бросила взгляд на Пашку, на замершего рядом с ней целителя, Алексия, грустного Марта и вдруг поняла, что больше не пью боль. Даже не порываюсь. Что слышу потерявшиеся во времени, отсроченные удары ее сердца и не впитываю их в себя. Не ловлю редкое болезненное дыхание, не принюхиваюсь к запаху сгоревшего мяса.

Стоило подумать, как мои жадные чувства, так похожие на невидимые щупальца или пики, антенны, не знаю, как их назвать, словно проснувшись, потянулись к явиди.

"Стоп" — скомандовала я себе, — "Стоп. Я не голодна"

И влетевшие, в предчувствии сладкой боли, пики опали.

— У каждого своя жажда, — проговорил внимательно наблюдавший за мной Алексий. — Но она не управляет нами, лишь придает жизни вкус, как приправа.

— Пора садиться на диету, — буркнула я и вышла вслед за бабкой из спальни.

Выплеснув часть кипятка на пол, Марья Николаевна вернула кастрюлю на плиту и снова зачем-то зажгла газ. Старик в раздражении сбросил вызов. Атмосфера в доме была нехорошая, такая что обычно предшествует буре, такая от которой волосы на затылке встают дыбом и очень хочется убежать и спрятаться. Тревожное ожидание и предчувствие неизбежного. Пашка снова вздохнула и замерла, заставив меня гадать, а будет ли он, следующий вдох?

— Я должен поговорить с Седым, — сказал староста, глядя в пространство, — Демон наш единственный шанс?

— Наш? — удивилась я.

— Ваш, — раздраженно ответил Семеныч.

— А это, — я указала на трубку. — Единственный способ с ним связаться?

— Нет, — он оглянулся, словно соображая, где находиться, и я уловила его досаду, — Мне надо домой. Надо найти Михара и еще попробовать… — он махнул рукой, — сам все сделаю.

— А где Ветер? — спросил сидящий на диване Веник, рука свободно лежала на спинке, я заметила блестящий циферблат часов. — Он мог бы оказаться в Серой цитадели и вернуться обратно еще до заката.

— Прости, но мне забыли выдать инструкцию по эксплуатации ошеров, — ответила я поворачиваясь к двери, к моему дому кто-то шел, тяжело и неторопливо. Кто-то посторонний и скрипучий.

— Не вздумай звать Тёма, — рявкнул Семеныч, — Ты не готова. А ты, — староста повернулся к падальщику, — Закрой рот, если не хочешь, чтоб тебе его зашили. Смелый больно стал.

— Да мне то что? — оскалился сосед, — Хранитель знаний не за мной приходил. Сейчас вернусь домой и буду этот спектакль оттуда досматривать, пусть не из первого ряда, зато с удобствами.

— Значит так, ты — скомандовал старик и ткнул пальцем в меня. Гость за дверью сделал несколько шагов к разрушенному крыльцу и остановился словно в раздумьях, я слышала его сиплое дыхание, слышала как его кости словно трутся друг о друга при движении, гость был стар. Я принюхалась, вернее стара. — Сидишь тут и ждешь меня. Идиотов не слушаешь. Ясно?

— Так точно, — отрапортовала я.

Бабка вытерла руки полотенцем и поспешила к двери. Я едва поборола желание спросить ее, что она делает? Заставить осознать, что все изменилось, ее слух, ее возраст, ее состояние… И остановила себя. Не потому что пожалела, а потому что это уже не имело никакого значения.

Тяжело дышащая гостья подошла к дому, Марья Николаевна открыла дверь, не дожидаясь стука. Семеныч обошел ее спрыгнул с порога и быстро зашагал по стежке. Стоящая рядом с обломками крыльца Караха его не заинтересовала.

— Тебе чего? — спросила моя бабка другую, — Соли? Аль спичек? Муки не дам, у самой мало.

Старая ведьма, поймав мой взгляд, спросила:

— Тот, что на грядке у вас валяется, — она ткнула пальцем за спину, — Для красоты? Или на удобрения? Если не больно нужон могу прибрать.

— Нужон, — ответила я, вяло удивляясь тому что меня кто-то о чем-то спрашивает, раньше бы уволокли и никаких проблем. — Не трогайте.

— Твоя правда, Оленька, чего добром то разбрасываться, — бабка закрыла дверь. Старая Краха с той стороны тут же на нее плюнула.

— Вы больше не называете меня Галей? — не удержалась от вопроса я, — Или Машей? Или Светой?

— Что ты Оленька, — она всплеснула руками, — Нежели я, какая маразматичка, — и совершенно безумно хихикнула. — Ты уж не трясись надо мной так, чай не стеклянная не рассыплюсь.

Я заглянула в светло серые глаза и не смогла сдержаться, потянулась всеми чувствами к ней, к этой замершей на грани смерти оболочке. И сразу почувствовала их. Струны стежки, мелодичные упругие, он словно сплетались внутри нее, вливая в мертвого человека жизнь,

Не будет стежки — не будет и хранителя. Эх, Ефим… что же с тобой стало?

Струны перехода исцелили ее, заполнили пустоты, соединили жизнь и смерть. Нити заменили собой старые проржавевшие контакты памяти, вернув старухе подобие разума, изломанного, шаткого, но все же по-своему неповторимого.

— Марья Николаевна… — позвала я, не зная толком, что собираюсь сказать. Наверное, ничего хорошего. Извиниться за смерть сына? Так я не чувствовала вины, я ничего не чувствовала, и она это сразу поймет. Или может рассказать правду о том, кем она стала и кем стала я? Бессмысленно. Тогда что? Я не знала…

Снова закипевшая в кастрюле вода выплеснулась на пламя и зашипела. Бабка бросилась к плите.

— Больше воду в спальню не таскайте, — в итоге сказала я, — Пашка кипяток не пьет и в ванной не нуждается. Лучше на того голого мужика выплесните.

— А что, — выключив конфорку, ответила она, — Если снова в непотребном виде явится, выплесну.