Аня Сокол – На неведомых тропинках. Сквозь чащу (СИ) (страница 42)

— Присоединяюсь, хотя трахать тебя было… — баюн задумался, подбирая слово, — Познавательно.

Март снова зарычал, сказочник отвернулся, открывая окровавленными руками, холодильник и доставая другую банку. На белой дверце остались красные разводы.

— Что мне делать с драконом, если явиться?

— Сказку расскажи, как мне, — огрызнулась явидь.

— И расскажу. Человеком он сюда не войдет. Вопрос в другом, — он с шипением открыл банку. — Что помешает ящеру вскрыть мой дом, как банку консервов и выковырять…

— А вот сейчас и узнаем! — закричал Мартын, за секунду до того, ка я услышала хлопанье крыльев, а секунду спустя оглушающий рев.

— Быстро, — Ленник пинком отправил останки стола к стене.

Под расколотой столешницей отказался квадратный люк в подпол. Мужчина рывком откинул крышку.

— Пашка, — заорала я, но та замешкалась, проводя рукой по малахитовой скорлупе. Скорлупе, которая крепче камня для чужих, и такое уязвимое перед тем, кто дал ему жизнь.

Медные глаза сузились. Рев повторился, земля вздрогнула, над головой закачалась люстра с белыми плафонами. Я не стала больше раздумывать. Ни о судьбе яйца, ни о чувствах Пашки — все это меня больше не интересовало. Я толкнула ее каменное, так похожее на отлитое из чугуна, тело, и яйцо с грохотом упало на пол.

Мартын не растерялся и пинком, придал ему нужное направление. Явидь яростно зашипела, словно забыв зачем мы пришли, чешуйчатый хвост взметнулся в воздух, обвиваясь вокруг шеи пасынка. Ее инстинкты просто кричали о том, что она должна защищать приплод. Защищать любой ценой.

Яйцо свалилось в подпол, с грохотом сломав что-то внизу.

— Пашка! — снова закричала я.

Сказочник вернул крышку на место. По потолку побежали трещины. Дракон собирался сделать именно то, о чем спрашивал Ленник, а именно вскрыть это дом, сняв с него крышу.

— Он рвется сюда только по одной причине, — сказал баюн, выпрямляясь и делая глоток из банки, — Его должники здесь.

Явидь отпустила полузадушенного парня и, рыкнув, ринулась обратно к двери. Ее встретил драконий рев и струя жалкого пламени, от которой съежилась молодая трава, и обуглились доски крыльца.

— Иди сюда, переросток! — закричала она, бросаясь в сторону, уходя от огненного плевка, попавшего в дерево, — Сюда, вор! Что не нравиться, когда воруют у тебя?

— Что она…?

— Она уводит его от дома, — перебил меня парень.

— И пусть делает это побыстрее, — вставил ленник, взмахнув банкой, — Низшие, так интересно я не проводил время с тех пор, как в Юково вторглись западники.

— Достань тетрадь, — прохрипел Март, — Достань тетрадь, Ольга, или мы все покойники, — он подошел к двери, — А мы пока развлечем хранителя знаний.

По крыше что-то проскрежетало и дракон оставив в покое шиферную крышу снова заревел. Змея уже выбралась на дорогу, тогда как целитель нырнул в кусты.

— Кажется, я приглашал тебя на пиво? — сказочник открыл холодильник.

— И я обязательно приму приглашение, — ответила я, подходя к двери. — Но не сегодня.

— Даже не взирая на Пашку?

Он впервые назвал ее по имени, и я поняла, что на самом деле все было не так просто, как он пытался нас уверить. Пашка, а не чешуйчатая девка.

— Мне все равно.

Ленник отсалютовал пивом.

У дома целителя, все еще толпился народ, хотя ни бабки, ни феникса, старика, ни еще кого из народных добровольцев не было. Увидев меня, пробегающую мимо, карка подняла большой палец, в знак одобрения. Но я не остановилась, лишь обернулась на рев, и одна из сосен на краю стежки загорелась. Маленький лихач зааплодировал, указывая отцу на пылающую крону.

Радиф все еще сидел на крыльце, словно сторожевой пес, которого избил хозяин, а у зверя не хватает ума сбежать и никогда не возвращаться.

Он все прочел по моим глазам, еще до того, как я взбежала на крыльцо, вытягивая руку, в которую тут же скользнула, ставшая материальной, цепь.

— Где тетрадь Тура Бегущего? — спросила я, вздергивая голову мужчины кверху.

— Не знаю, — ответил он глухо, а в глазах скользнула тень беспокойства, и именно она, эта тень не дала мне поверить словам, сказанным вполне искреннее. Он на самом деле не знал. Но знал что-то другое.

Где-то там на краю стежки раздался полный боли крик. Женский крик.

— Где? — зарычала я, склоняясь к его лицу.

От вестника пахло потом и кровью. Еще страхом и усталостью. Так же как и от меня тогда в каменном мешке Желтой цитадели. Я могла бы посмеяться над иронией судьбы, могла бы…

Вместо этого я замахнулась и ударила его наотмашь, по той стороне лица, где раздувались, волдыри от ожогов. Ударила, чтобы причинить боль, а не для того чтобы защититься, не в пылу схватки. Впервые.

Он ударился затылком о стену дома и застонал. Несколько волдырей лопнуло, оставив на моей коже разводы, рана успела загноиться. Его боль была похожа на леденцы монпансье из жестяной коробочки, многочисленные и колючие, но такие сладкие.

— Где? — повторила я и вопрос и удар.

Он открыл рот и едва слышно выдохнул:

— Не у меня.

— Где? — я толкнула его, и он упал на доски, оставив на светлой стене кровавый след. Цепь натянулась, я уперлась коленом ему в грудь.

— Не знаю, — зло огрызнулся Радиф, центральная руна на ошейнике вспыхнула алым.

Мужчина выгнулся и заорал не сдерживаясь. Громко, пронзительно, как никогда не кричат мужчины. А потом еще несколько секунд хватал ртом воздух, словно никак не мог надышаться.

А я впитывала сладость его боли и никак не могла остановиться. Это как сладкая шипучка, которая щекочет нос пузырьками, и ты кашляешь не в силах сделать следующий глоток.

— Где? — ласково спросила я, почти желая, чтобы он снова огрызнулся.

— Развлекаешься? — раздался ленивый голос.

Вот так нас и можно поймать. Нас — нечистых. Тех, кто так хорошо слышит, тех, кто так хорошо чувствует, и тех, кто, пьянея от чужой боли, перестает замечать все вокруг.

Я подняла взгляд, рядом облокотившись на перила, стоял Веник. Лохматый, небритый, в пиратской повязке через правый глаз. Меня снова резанула, какая-то странная неправильность в нем. Как и в том мужчине, что пытался приподняться с шершавых досок крыльца.

— Спрашиваю, — ответила я, снова опуская взгляд на Радифа.

— Кто ж так спрашивает, — ухмыльнулся падальщик, и одним рывком перепрыгнул перила. Ботинки, испачканные коричневой грязью, приземлились рядом с изуродованным лицом вестника.

— Я так понимаю, тебя поджимает время? — он выразительно посмотрел на чистое небо, я кивнула, — Позволишь? — он указал на вестника.

— Порадуй меня, — попросила я, выпуская цепь, которая тут же исчезла.

— Желание Великой — закон, — издевательски протянул падальщик.

— Северники, — Вестник приподнялся и сплюнул кровью.

— Восточник, — ответил сосед, и мазанул рукой по его груди.

Вроде бы легко, даже почти ласково. На коже резко расцвели три багровых полосы. Вестник сцепил зубы, не произнеся не звука. Сосед задумчиво облизал пальцы. А я поймала себя на том, что смотрю на его широкие ладони и улыбаюсь. Боль была резкой и острой, как приправа.

— А теперь… — многообещающе проговорил Веник, касаясь рукой раны.

Радиф вцепился в его пальцы, силясь оттолкнуть. Сосед перехватил правую и резко выкрутил. Раздался треск. Три пальца остались торчать под странным углом Восточник хрипло выдохнул, а падальщик уже погрузил когти ему в грудь. Погрузил, зацепил и выдернул.

Крик Радифа звучал нежной музыкой. Голые пятки глухо стукали по доскам. Сосед поднял окровавленную руку, в которой белел обломок кости. Ушедшие, он выломал ему ребро! Выдрал вместе с частью мышцы, сухожилием и еще низшие знают чем. Даже не знаю, ужасаться и восхищаться этим, действительно не знаю.

— Где тетрадь Тура Бегущего? — тут же спросила я.

Мужчина продолжал стонать и мотать головой, и Веник отбросив кость, с удовольствием погрузил пальцы в рану снова.

— Я могу сломать и вытащить их все, и ты все еще будешь дышать, — пообещал вестнику падальщик.

— Сделай одолжение, — еле слышно прошептал восточник, — Я не знаю где тетрадь, но могу начать фантазировать.

Когти вошли в рану, и сломалась еще одна кость. Крик, боль, сладость и запах.