Аня Сокол – На неведомых тропинках. По исчезающим следам (страница 33)

— Кто ты? — парень подошел на злой шепот. — Кто ты, червяк?

— Червяк? — усмехнулся пленник. — Точнее и не скажешь. Знаешь, кто сделал меня таким?

— Знаю, — я вгляделась в искаженное от ярости смуглое лицо, — мы.

— Северные отбросы, — с губ пленника слетела слюна.

Мартын пнул его в скулу, голова ударилась о стену, изо рта выплеснулась кровь. Веник раздул ноздри принюхиваясь.

— Вы дали отцу эту цацку! Вы! — мужчина сплюнул, на песок упал зуб.

— Авис сказал, что у него двое детей, — проговорила я, черные, как маслины, глаза пленника закрылись. — Двое.

Все повернулись к кровавой луже.

— Твой брат? — глядя на то, что раньше было человеком, спросила я.

— Сестра, — ухмыльнулся мужчина, — была.

— Не мы выкинули отца из дома, стоило ему утратить силу. Мы лишь предложили ему ключи от черного хода. А взял их, вставил и повернул в замке он сам, — я покачала головой.

— Да иди ты, подстилка, — сын травителя закрыл глаза, словно ему было больно на нас смотреть, — не тяни, бей. Человеком я жить не буду.

— Настаиваю на предложении студента, — гробокопатель встал, — надо уходить, раз за вами тянутся такие хвосты, — он указал на сына травителя.

Мартын зарычал, на горле пленника вспухли голубоватые вены. Мужчина открыл рот, но целитель затолкнул человеческий крик обратно в глотку.

С уходом решили не тянуть, невзирая на опустившуюся на стежку ночь и тусклый свет едва зажегшихся звезд. Просто пошли по единственной дороге. Она привела нас сюда, она и выведет.

Сын травителя в очередной раз упал на колени и тут же вскочил, подстегнутый магией Мартына. Не связанный путами пленник закричал, каждый его шаг отдавался болью. Обоюдная ненависть удушливой волной висела в воздухе. После смерти отца молодой целитель потерял интерес к разговорам.

Дорога изогнулась, пленник шел первым, стараясь держать между собой и Мартыном дистанцию. Я оглянулась на Веника, который замыкал группу, и едва не натолкнулась на остановившегося Лённика.

Сказочник просто остановился посреди дороги, не в силах сделать дальше ни шага.

— Эээ, — протянула я, обошла замершего баюна и позвала, — Мартын, Веник.

Сказочник раскинул руки, словно собирался обнять кого-то невидимого, и покачнулся.

— Лён? — гробокопатель, настороженно приблизился.

Баюн сделал шаг вперед. Тяжелый. Медленный. Мышцы на крепких руках напряглись, черты лица смазались, нос и губы расплющились, словно он прижимался к стеклу. Еще усилие, и сказочника вдруг оттащило назад, будто на веревке. Ноги проехались по дороге, в воздух поднялась рыжая пыль. Мужчина опустил руки.

— Здесь что-то есть, — он обернулся к Венику, — меня не пускает дальше.

Гробокопатель шагнул ближе, вытянул руку, коснулся ладонью воздуха и толкнул.

— Какая-то пленка, — падальщик принюхался.

Я обошла мужчин, остановилась напротив Веника и вытянула руку ему навстречу в нелепой пародии на разлученных стеклом влюбленных, но ничего не ощутила. Совсем. Кончики пальцев уперлись в теплую мужскую ладонь без всяких препятствий.

— Давайте пошутим потом, в другом месте, — пробормотал молодой целитель.

— А никто не шутит, мальчик, — спокойно сказал Лённик, снова делая шаг вперед.

Это походило на выступление уличного мима на празднике в честь дня города, когда артист упирается во что-то несуществующее. Я вернулась к спутникам, минуя невидимую границу, развернулась, как солдат на плацу, и снова пошла вперед. Ничего. Вытянула руку, ухватилась за ладонь Веника, ощутила мягкое ответное пожатие и потянула мужчину на себя.

И, наконец, почувствовала то, о чем говорил сказочник. Невидимую пелену, или нить, сдерживающую движение. Гробокопатель напрягся, широкая ладонь застряла, останавливаемая невидимой сетью. Еще рывок, руки соскользнули, а падальщик остался на месте. Я едва не упала, неслышно переместившийся за спину Мартын успел подхватить меня под руки. Сомнений в правдивости нашей пантомимы не осталось. Пленник устало сел на землю, но парень даже не взглянул в его сторону.

— Если не получается тянуть, можно толкнуть, — отказался сдаваться молодой целитель.

— Не стесняйся, мальчик, — взмахнул руками сказочник, — давно я так не развлекался.

Мартын, не обращая внимания на издевку в голосе, пересек линию, за которую не могли ступить падальщик с баюном. Лённик поднял руки на уровень груди, чтобы не впечататься носом в преграду. Парень положил ладони ему на спину. В мире людей мужчины, занимающиеся такой фигней, привлекли бы нездоровое внимание. Здесь же они были полны чего угодно, только не смущения.

Целитель толкнул, сказочник качнулся, руки уперлись в невидимую пелену и чуть согнулись в локтях. Еще одно усилие, голова мужчины уперлась в барьер.

— Похоже, мы останемся здесь, — философски сказал баюн. — Вы пришли по этой дороге, по ней и уйдете. Нам надо искать другую.

— На нашей стежке, — со значением добавил Веник, — дорога продолжалась до самого озера.

И мы, конечно, развернулись. Мы прошли Юково насквозь и снова остановились. Ничего не изменилось. Пелена была и там, перегораживая дорогу, ведущую к озеру. Пружинящий барьер, эластичный чулок, который мягко обхватил мне лицо и оттолкнул назад, тогда как Веник просто шагнул за невидимую границу.

Я замотала головой, чихнула, подняла руку и коснулась пелены, она чуть подрагивала, словно в такт ударам сердца. Мартын выругался, зарычал и вломился в кусты, чтобы через минуту вернуться с горящими глазами и свернутым носом. На этот раз внутри Юкова остались не мужчины, а двое пришельцев с севера, и пленник, в очередной раз харкнувший кровью.

— Наш путь здесь, — констатировал Лённик, когда парень вдоволь натыкал пленника в преграду, — а ваш с другой стороны.

— Восхитительно, — буркнул Мартын, но ничего восхитительного ни в его взгляде, ни в голосе не было.

На ночь мы остановились в доме Семеныча, единственном из открытых, где сложен действующий очаг. Было не столько холодно, сколько неуютно, а живой огонь создавал иллюзию, что вокруг нас еще осталась жизнь. Никто никуда не пошел. Мы не сговаривались, не обсуждали принятое решение, мы просто вернулись в Юково. Что-то извне очень хотело разлучить нас. Нет, «разлучить» — неправильное слово, правильное — ослабить, разделить оставшихся в живых и, возможно, перебить по одному.

Мысли отозвались ноющей болью, потому что это значило, что моя бабка… Моя… Нет, я не буду об этом думать, пока не увижу труп, не поверю. Даже если это означает вечную веру в несбыточное. Лучше буду представлять, как Марья Николаевна бьет иконой каждого, кто приблизится к ней с улыбкой в пятьдесят два зуба.

Мы сидели в окружении пляшущих теней, языки пламени лизали коричневые поленья. Из еды в сумке было с десяток сосисок в тесте, купленных у уличной торговки, чипсы, вода и шоколадка. Так что все сидели голодные.

Сын травителя спал, и сон, навеянный Мартыном, судя по бегающим под веками глазам, был не из приятных. Мужчина неопределенного возраста, среднего роста, среднего телосложения, весь такой средний, унылый и сдавшийся. С ним все было кончено. Не важно, что сделает целитель, жизнь пленника завершилась, потому что он сам так захотел. Или не захотел оставаться человеком, и лишь вопрос времени, когда уязвимое тело перестанет двигаться.

— Ты не убил его. Почему? — спросил Веник молчаливого парня.

Молодой целитель не ответил, продолжая смотреть на огонь.

— Его раздирают противоречия, — баюн подкинул в камин полено, — он хочет этого каждое мгновение, каждый вздох человека обжигает его, но парень боится, — Мыртын резко повернулся, глаза полыхнули яростью, — боится, что это будет слишком легко, что это не окупит и тени боли, что сейчас грызет нутро. Смерть — это точка, и ее нельзя растягивать до бесконечности. Если она поставлена, исправить и переиграть уже ничего нельзя. Он боится того, что не вычерпает наказание до дна.

— И правильно боится, — добавил гробокопатель. — Никакая месть не заглушит чувство вины. Не сможет.

— Умные какие, старшие и много повидавшие, — голос парня был полон горечи и мальчишеского вызова, — своих детей учите. Может, после того, как вас вскроют, они поступят правильно.

— Жрать хочу, — Веник встал и вышел из дома.

Мы остались сидеть в тишине. Дельных мыслей не было, а дурные озвучивать никто не спешил.

Из угла, где еще минуту назад беспокойно спал пленник, раздался тихий смех. Непрекращающийся кошмар, в конце концов, вытолкнул его на поверхность.

— Увидел что-то смешное? — повернулся к нему парень.

— Услышал, — мужчина был бледен, — поедатель трупов голоден. Угадай, кто пойдет ему на ужин? Сколько покойников вы оставили там?

Мартын вскочил и пнул пленника.

— Старший эскулап пойдет на корм падали! — не обращая внимания на удары, пропел сын травителя. — Тот объест его лицо, высосет глаза…

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — кричал Мартын, поднимая ногу и ударяя снова и снова.

Пленник свернулся на полу, стараясь закрыть голову руками.

— Убью! — зарычал парень и выскочил за дверь вслед за гробокопателем.

Пленник остался лежать на полу, вздрагивая всем телом. Вряд ли кто-то мог ему помочь, мало того, я поймала себя на полном отсутствии желания помогать. Во всяком случае, ему.

Баюн не отрывал глаз от огня.

— Трудно дается? — спросил сказочник. — Хочешь попросить об одолжении, но язык немеет, стоит вспомнить, кто перед тобой. Ты даже посмотреть на меня не в силах, — он усмехнулся краешком рта, — я не добрый сосед, у которого можно одолжить мангал или щепотку цианида. На меня не смотрят, не приходят в гости, не зовут на пиво. Меня боятся.