Аня Сокол – На неведомых тропинках. По исчезающим следам (страница 35)

На улице было тихо, так тихо, что казалось, можно услышать мысли. Свои и чужие. Я медленно шла вперед, стараясь отогнать мысль, что по собственной воле сую голову в пасть к волку. К ожидающему этого волку.

Темнота не была враждебной, она была выжидающей. И может, чуть любопытной. Ощущение чужого взгляда неприятно холодило затылок, словно со всех сторон на меня уставились сотни глаз, сопровождая каждый шаг к дому сказочника. Я чувствовала себя чутким зайцем, потерявшим из виду охотящуюся на него лису, но готовым при любом намеке на опасность пуститься наутек.

Святые, как же тихо! Такой ватной немоты не могло существовать в природе, словно молчал сам мир. Как говорил наш Семеныч, я искала подвох во всем, что видела, чувствовала, слышала. И самое поганое, находила. Всегда.

Я двигалась перебежками от дерева к дереву, от постройки к постройке, вздрагивая от каждого подозрительного шороха, каждую секунду ожидая, что из тьмы выйдет маленькая фигурка с бледным лицом.

Но ни у дома баюна, ни у соседнего, где прятались брат с сестрой, никого не было. Пистолет лежал на земле рядом с засыхающей лужей крови. Никто из нечисти не заинтересовался оружием. Мартын наглядно показал смысл пословицы: предупрежден, значит, вооружен. Он достаточно быстр, чтобы не подставляться под пули. Константина сразило первым выстрелом, тем, который никто не мог предсказать, человеком, которого не видели и не слышали, человеком, прикрытым амулетами.

Рукоять показалась мне неимоверно тяжелой и холодной. В фильмах все просто: жмешь на курок, а пули сами летят куда надо. В норматив советского работника завода входила стрельба из малокалиберной винтовки, но то, что я сейчас держала в руках, сильно отличалось от воспоминаний.

Из второго пистолета с изувеченным дулом, чуть присыпанного песком, я извлекла обойму, пусть для этого потребовалось время.

Ощущение чужого взгляда так и не пропало, и потому я почти не удивилась, когда они подошли. Вынырнули из тьмы ночи размытыми силуэтами. Пистолет заплясал в руках, но я так и не смогла нажать на курок. Пальцы одеревенели, кровь превратилась в хрустящий лед. На меня смотрело прошлое. Из выцветших коричнево-желтых глаз старого-старого сваара, умершего не в силах сделать вздох на Заячьем холме. Он стоял передо мной, словно сами ушедшие решили второй раз разыграть его судьбу. Я замычала, не в силах сказать ничего определенного. Старик не ответил. Он просто стоял и смотрел, и свет луны золотил его глаза.

Я сделала шаг назад в засохшую, впитавшуюся в песок кровь. И снова что-то промычала, слов не было. Еще шаг, и тьма за спиной шевельнулась, выпуская на лунный свет женскую фигуру. С губ совался всхлип. Там стояла Алия, в своей цветастой юбке и платке.

Рука с пистолетом упала. Бесполезная никчемная железка. Старик Сергий качнулся, словно и после смерти больная негнущаяся нога причиняла ему беспокойство.

Мертвецы на мертвой стежке среди мертвых домов. Голова закружилась, еще немного, и я упаду, уткнусь головой в песок, чтобы только не видеть.

Меня схватили за руку и дернули в сторону, вытаскивая из круга молчаливых покойников. Я заорала, чужая ладонь зажала рот, я попыталась кусаться, но только схлопотала по зубам, дергалась, пока в уши не ввинтился тихий, на грани слышимости шепот.

— Тихо, Оля, это я.

Я замерла дрожащим напуганным зверьком.

— Все? — спросил он. — Можно отпускать, или ты хочешь еще попрактиковаться в вокале?

Ладонь опустилась, воздух с шумом вышел из легких. Рядом стоял Веник. Я обхватила его руками за шею и прижалась, дрожа всем телом. Из глаз потекли слезы.

— Некогда хныкать, — он отстранил меня и легонько встряхнул, — надо уходить.

— Я думала…

— Раз ты еще здесь, значит, плохо думала, — он потащил меня за собой по дороге.

— Мертвые, — прошептала я, оглядываясь на старика с больным коленом и тихую женщину, которая неплохо мыла посуду в чайной у Ахмеда, мертвецы молчаливыми тенями остались стоять на тропинке.

— С каких пор ты стала визжать при виде трупов? Эти отличаются от других тем, что стоят на двух ногах.

— Ты не понимаешь.

— Да куда уж мне. Быстренько поплачь, как дорога была тебе эта дохлятина, какими замечательными и талантливыми они были, как несправедливо не без твоего участия откинули копыта.

Он свернул к дому на углу Центральной и Январской улиц, тут жил Борис, до того как его загрызли гархи, до того как нашу стежку выдернули из одеяла мира. На перилах крыльца сидел Мартын. Живой и поникший. Он поднял голову, и я остановилась. Кожи на левой половине лица не было, в уголке рта, лишенном губ, белели зубы, из-за отсутствия века глаз не закрывался. Я прижала руку ко рту.

— Горевать о былой красоте студента будешь потом, — заявил падальщик, — прячь стрелялку и уходите за барьер.

— А ты?

— Мой выход с другой стороны.

— И что дальше? — спросил парень. — Куда бежать? — безгубая часть рта гротескно скривилась.

— Предпочитаешь сдохнуть здесь? — рыкнул гробокопатель. — Среди мертвецов? Решаешь за себя и за нее? Она не твоя подружка, не забывайся.

— Тогда пусть уходит, пусть бежит к Седому. У нее от него слюнки текут, не от тебя. Кто ты? — парень встал. — Ты выманил меня из дома прямо в руки к… этим. Чем ты лучше мертвых?

— Я хуже. Я взял на себя труд увести тебя из-под носа твари, которую прибили к двери собственного дома, которую ты не смог исцелить, — падальщик ссутулился и пошел по дороге. — Ты обвиняешь меня в том, что сам угодил в плохую компанию?

Пистолет никак не хотел помещаться в карман, джинсы явно не предназначались для подобного, и черная рукоять осталась торчать снаружи.

— То есть они все умерли? — жалобно спросила я. — Все, кто жил здесь?

— Не знаю. Да хоть бы и так, — Веник обернулся, — еще одна причина сменить место жительства.

Дома остались позади, дорога изогнулась под прямым углом, и мы с Мартыном ступили за барьер. Веник, сделавший вместе с нами лишний шаг, выругался, оттолкнулся от невидимой, но не менее осязаемой преграды, оскалился и попросил:

— Держи себя в руках, студент. И ее тоже. Не то она снова кинется кого-нибудь спасать, — падальщик посмотрел в глаза, — меня, например.

Эти слова мне что-то напомнили. Смысл, интонация. Так же говорил и сам целитель Марику, чтобы тот остался в filii de terra. Гробокопатель хотел, чтобы мы ушли.

Я невольно сделала шаг вперед, или назад, смотря с какой стороны смотреть.

— Без такого балласта, — он насмешливо склонил голову, — я уйду в два раза быстрее. И тише. Не возвращайтесь. Уж я-то точно не вернусь, — гробокопатель развернулся и пошел обратно, мгновенно растворяясь в темноте, смыкающейся над желтой дорогой.

Шли молча. О чем нам говорить? О желтой дороге? О том, что оставили там? Парень со злостью пнул песок, его лицо болезненно скривилось.

— Почему ты не вылечишь себя? — спросила я.

— Не хочу — дернул головой целитель и добавил, — или не могу.

— Правда?

— Не знаю, — он затравленно посмотрел по сторонам. — Сказочник прав. Я боюсь. Здесь с моей силой творится что-то неладное. С таким лицом я жить смогу, а без магии — нет.

Он посмотрел на дорогу, на ту ее часть, по которой мы пришли со стёжки под Остовом.

— Я недооценил пески востока. Она была права, не надо было ходить. Все умерли, а у нас есть для чего жить.

— Если это, — перед глазами пронеслась вереница знакомых и не очень лиц, — правда, если на стежке одни мертвецы, значит, с твоей силой все в порядке. Ты не лечишь трупы. С сыном Ависа и его сестрой у тебя проблем не было.

Он повернулся ко мне изуродованной стороной, и глаз, лишенный века вспыхнул зеленью. На куске мяса, в который превратилась левая щека, выступила кровь. Парень сцепил зубы. Я видела, как ходят ходуном мышцы, как выделяют прозрачную сукровицу, как перекручиваются тонкие, похожие на нити, волокна, как они сплетаются, срастаясь и образуя новый молодой чуть розоватый слой кожи.

Магия Мартына была с ним, это окружающая действительность выпадала из зоны воздействия. Целитель работает только с живой материей. Конечно, как и любой другой колдун, шаман, предвестник или заговорщик, он может поднять мертвеца, и тот, как заводная кукла, будет ходить и махать руками, пока не кончится завод, сгусток чистой силы, вложенный в труп. Но поднять и исцелить — разные вещи. Раны останутся ранами, руки — руками, пальцы не обрастут перьями, превращаясь в крылья. Мертвые ткани не живут, не меняются. Целитель не сможет разобрать мертвяка на запчасти, как поступил Мартын с сестрой пленника, разве что, если возьмется за топор. Для него попытка работы с трупом сродни попытке превратить водолазный костюм в водолаза.

Парень провел руками по русым волосам, облегчение, сквозившее в его позе, было слишком очевидным даже для человека.

— Мы угодили на стежку к мертвецам.

От его слов внутри все отзывалось болью.

— А Желтая цитадель все еще где-то там, — Мартын оглянулся.

— Какое тебе теперь до этого дело? — запальчиво спросила я. — Мы нашли то, что искали. Наш дом, никому из нас таким ненужный. Уходим. Или тебе мало того что ветер снял с тебя кожу?

— Не ветер, отец, — голос целителя звучал хрипло, — пусть, не в первый и не в последний раз. А охотник, — парень замолчал и вдруг, словно приняв решение, которое больше походило под характеристику «в омут с головой», пошел по желтому песку назад. — Он ничего мне не сделал, понимаешь?