Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 84)

– Нет. Охраняйте дверь. Берегитесь крыс. Была одна змея. Я ее пока не вижу, но она безобидная, милейшее создание.

Он ушел.

Винсент и Маркус бок о бок сели на траву возле двери. Они с опаской вглядывались во мрак и прислушивались к шуршанию, шорохам и писку. Пахло грязными опилками и, как подумалось Винсенту, формальдегидом. Он уставился вверх. Над двором в летнем сумраке висел тонкий серпик молодой луны.

– Не так я действовал. Надо было быть деспотом. С самого начала поставить их на место.

– Они только того и ждали.

– Но все это… этот разгром…

– Если кто-то хочет разгрома – разгромит.

Помолчали. Крупный, сильно пострадавший петух, белый, с зазубренным малиновым гребнем и трепетными крыльями, то подходил к ним, то отступал. Перья на хвосте поредели, но особенно омерзительной была шея, ощипанная, ярко-малиновая, торчащая над охапкой грудных перьев. Он вошел в пределы их видимости, уставился на них, склонив голову набок, безумными глазами с желтым ободком, и покудахтывая, удалился.

– Неагрессивный самец, – мрачно констатировал Ходжкисс.

Маркус сказал, что в таком состоянии они и правда кажутся родственниками динозавров. Клюв и гребень, чешуйчатая бородка и что-то от змей. Интересно, протянул он. В темноте Маркус, похоже, держался свободнее. Они с Ходжкиссом даже не поворачивались друг к другу, только сидели бок о бок, глядя на серую траву и смутные фигуры, которые по ней шастали. Одна привлекла внимание Ходжкисса: она то ли подпрыгивала, то ли ковыляла, Ходжкисс улыбнулся своим мыслям.

– Это утка или кролик? – спросил он у своего возлюбленного.

– Многие люди и животные – они как бы на стыке категорий. Уткокролики. Петуходинозавры. Летающие наседки.

Он провел рукой, как слепое, ищущее существо, по темной траве, и его пальцы встретились с теми длинными нежными пальцами, которыми он любовался уже несколько месяцев. И в темноте они не отдернулись, не ускользали. Руки соприкоснулись, сжали друг друга.

– Ты мне снился, – прозвучал спокойный светлый голос Маркуса Поттера. – Хорошие сны, добрые. Я думаю, во сне… мы знаем… кто мы, что мы…

– Я думаю, во сне мы оборотни. Всё превращаемся и превращаемся…

Винсент Ходжкисс сжал тонкую руку, которая ответила пожатием. Массивное бедро Ходжкисса прижалось к другому, стройному. Он хотел коснуться волос Маркуса, но жаль было отпускать руку, которая уже в его власти. Подумал: пока хватит. Пока этого достаточно, это уже больше, чем я мог надеяться.

Уилки фотографировал пожары и пляшущих, ему помогали телевизионщики, работавшие на конференции. Фредерика металась между пепелищем выставочных комнат Лонг-Ройстона и хаосом вокруг университетских зданий, когда вдруг увидела крупную фигуру в черном плаще, которая, пригнувшись, стремительно неслась по дороге прочь от Лонг-Ройстона. Пусть бежит, подумала она, но тут ей вспомнилось лицо Герарда Вейннобела. Он бросилась вслед, но Ева Вейннобел была уже далеко и мчалась на удивление быстро. Фредерика огляделась и увидела Люсгора-Павлинса. Задыхаясь, она выпалила:

– Уйдет!

– Кто уйдет?

– Вон, женщина. Это леди В.

– Уйдет?

– Она была с ними. На демонстрации. Она… это точно… она поджигала, разводила костры, устраивала игинки в Лонг-Ройстоне.

– Игинки?

– Он просил ее найти. Вернуть сюда.

– Я возьму машину. Полицейские кое-где дороги сторожат, но их мало. Меня-то пропустят. Можно ее догнать и… ну, уговорить вернуться, что ли. Но вы ведь знаете, что она не в своем уме?

– Вот в чем дело! То-то он вел себя так… необычно. Вокруг него все буквально рушится. Надо ему помочь. Попытаться ее вернуть.

– Ну, если это, по-вашему, помощь… – буркнул Люсгор-Павлинс.

К тому времени, когда его маленькая машина выехала за ворота Лонг-Ройстона, леди Вейннобел уже исчезла из вида. И тут впереди на дороге Фредерика заметила знакомый белый фургон.

– Это Элвет Гусакс. Я его весь вечер не видела, там его не было, странно.

Из-за живой изгороди на дорогу вышли и помахали фургону две фигуры, одна черная, другая мерцающая и переливающаяся. Он остановился, и они забрались внутрь. Он развернулся и, подпрыгивая на ухабах, поехал в сторону пустоши.

– И что теперь?

– Не знаю. Куда они?

– Нетрудно догадаться. Но можем проследить и узнать наверняка. Не желаете прокатиться ночью по пустоши?

– А давайте, – согласилась Фредерика.

– Извините за этот улиточный содом, – сказал Лук. – У меня не было ни времени, ни желания прибираться в машине.

– Пустяки, – отозвалась Фредерика; она приободрилась, как только полыхающий хаос университетского городка остался позади.

Белый фургон ехал все дальше и дальше, в самую глубь пустоши, а за ним на безопасном, но не так чтобы неприметном расстоянии следовал маленький синий «рено» Лука. Если водитель фургона и заметил преследователей, то не прибавил хода и не свернул. Впрочем, с дороги, идущей по кромке пустоши, свернуть было некуда. Фредерика взволнованно подалась вперед. Лук велел ей успокоиться.

– Я не очень понимаю, что вы хотите сделать.

– Я тоже.

В конце концов белый фургон подъехал к воротам Дан-Вейл-Холла. Кто-то вышел из машины – фары осветили лысину Элвета Гусакса, – отпер ворота, и машина въехала внутрь. Затем он вернулся и запер ворота. Лук остановился поодаль. Ему почудилось, что Гусакс с ними ехидно раскланивается.

– И что теперь?

– Теперь вернемся и расскажем вице-канцлеру, куда она уехала.

– У меня есть план получше. Поедем ко мне – это недалеко – и оттуда позвоним в университет. И перекусим: не знаю, как вы, а я умираю с голоду.

Лук надеялся, что другая женщина в Лодерби – любая, даже эта, которую он попеременно то недолюбливает, то объявляет ей вооруженное перемирие, – хоть как-то изгладит из памяти неприятный осадок от нелепого, как ему теперь казалось, ухаживания за Жаклин. Фредерика же думала, что, раз уж так складывается, раз такое приснилось, возможно, Лук хочет заняться с ней любовью. Дело было на заре сексуальной раскрепощенности, и любовное приключение казалось обычным делом. И еще Фредерика подумала, что, если так, будет как обычно: начало и тут же конец. А жаль, его лекция ей понравилась, так же как и его напор, и, вспомнив тему его доклада, она фыркнула.

– Вы чего смеетесь?

– Вспомнила ваш доклад.

– Ха-ха.

– Получилось блестяще.

– Спасибо.

– Должны были вогнать всех в тоску, но вышло наоборот.

– Спасибо.

Когда они подъехали к дому, совсем стемнело, Лук отыскал ключи. Давненько тут не был, объяснил он и включил свет. Пошел звонить в университет, но сначала нашел бутылку вина и налил Фредерике бокал.

– Чувствуйте себя как дома. – Он сделал жест, намекающий на гостеприимство. – Зажгите свечи: с электрическим светом все выглядит уныло.

Он сел к телефону в тесном холле и принялся долго и терпеливо дозваниваться до осажденного университета. Линия была то занята, то отключена. Поразмыслив, он попытался дозвониться до Винсента Ходжкисса, но безуспешно. Он услышал, как Фредерика Поттер зашла в туалет. Услышал, как спустила воду. Услышал, как она взбегает по лестнице, как расхаживает по кухне и кабинету. Захочет или нет, будет или не будет? Держится так, как будто без комплексов. Знает себе цену. Поступит так, как пожелает. А он хочет быть тем, кого она пожелает? Он по рации связался с полицейским в университетском городке и передал, что леди Вейннобел видели заезжающей в Дан-Вейл-Холл. Вместе с психоаналитиком Элветом Гусаксом. И певцом Полом Оттокаром. Да, это все, что он хотел передать.

Фредерика не стала на женский лад создавать уют, разве что, как велено, зажгла свечи и потушила электрический свет. Она расхаживала туда-сюда, брала в руки вещи – череп, раковины, перья – и возвращала их на место.

– Какой-то шалаш птички-шалашника, – сказала она. – Простите, просто пришло в голову. Мне нравятся павлиньи перья и засушенные лунники в кувшине на повороте лестницы. Очень красиво.

– Но приносит неудачу, – отозвался Лук.

– Вы же не признаёте астрологию, суеверия и все в таком духе. Павлиньи перья – красота неописуемая. Вы рассказывали, Дарвина при виде их мутило. Наверно, и вам не объяснить, какое значение для эволюции имело это многоцветие, и блеск, и все эти глазки. Я видела, как их складывают в большие веера, у Кроу такие есть. Они поскрипывают, трепещут, вздымаются, шуршат… – Она рассмеялась. – Безделушки, но от них дух захватывает. Всегда.

Лук взглянул на нее, худую, костлявую и темпераментную, со спутанными рыжими волосами, озаренными светом свечей:

– Лицо у вас такое, будто вы в костер сунулись. Хотите принять ванну?

– А у вас есть горячая вода?

– Ну разумеется. Газовая колонка, и вода сразу горячая, я зажгу. Дам полотенце. А потом приготовлю поесть. Особенно ничего нет – дежурный запас, – а кажется, будто последний раз ел неделю назад.

– Да, мне тоже.

На ней было облегающее вечернее платье из коричневого шелка. Немного порвалось у шеи, с пятнами от воды и сажи.

– И халат дам. Все как в глупом кино.