Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 83)
– Надо же сначала отсюда выбраться. Пока не можем.
Вспыхнула потасовка: те, кто снаружи, лезли в зал, а те, кто внутри, – по крайней мере, менее воинственные – рвались наружу. Толкались, наступали на ноги и даже хуже. Ходжкисс поднялся на сцену и, не обращая внимания на Сёртиза, наклонился проверить, дышит ли Эйхенбаум. Сёртиз улыбался.
– Зачем? – спросил Ходжкисс, вытирая лицо Эйхенбаума носовым платком.
– Есть ли предел вашей глупости? – бросил Сёртиз, спрыгнул вниз и растворился в толпе.
Университету с досадой пришлось признать, что организовано все на славу. Рядом с Башней Эволюции, Башней Языка и Башней Математики уже высились столбы с подвешенными чучелами. К тому моменту, как преподаватели и руководство выдрались из Театра, чучела уже ярко пылали, распространяя запах бензина, а вокруг раздавались самые разные звуки, музыкальные и не очень. Вейннобел с нетерпением ждал полиции, но ехать было далеко. На мгновение он оказался в пляшущей толпе прямо напротив своего чучела. Сквозь черный дым и мрачные языки пламени смотрело на него собственное вытянутое лицо. Мимо пробежали университетские врачи, скорее всего к Эйхенбауму, им никто не мешал.
Идем, идем под бой и гром: та-рунда-рунда-рунда-ром!
По всему университетскому городку вспыхивали костры и драки.
В окно Башни Языка бросили зажигательную бомбу.
Вейннобел успел запереться в кабинете декана и переговорить по телефону с полицией и пожарными. Полиция спросила, не будет ли препятствий, когда приедут, и вице-канцлер подтвердил: будут, так что надо быть готовым ко всему. Протестующих очень много, не только студенты университета.
Фредерика Поттер заметила пламя в окнах старинного Лонг-Ройстона. Пылали занавески, пламя ползло по ним вверх, хотя снаружи никого не было. Через некоторое время удалось найти сотрудников и вице-канцлера, которые устремились по лужайке. Фредерика тоже побежала, а за ней Уилки. Главный вход был открыт. В холле горели небольшие костры – догорали аккуратно сложенные книги, и Фредерика сразу вспомнила. Игинк. Новый вид искусства.
Кто-то поджег занавески в опочивальнях Елизаветинской эпохи. Кровати сгорели, а потолок с изображением «Смерти Гиацинта» рухнул на кровать. Принесли огнетушители, пламя удалось погасить, но старинные вышивки и резьба сильно пострадали. Сбежались обитатели, в том числе Мэтью Кроу в бархатном халате и тапочках.
– Мою жену не видели? – спросил Вейннобел.
– Она была здесь, Герард, была где-то здесь, – отозвался Кроу.
– Ее видели – вы уж простите, вице-канцлер, – видели вместе с ними, с демонстрантами. С теми, кто пел, – сказал Уилки.
Вейннобел стоял посреди обгоревшей спальни.
– Надо ее найти. Я должен ее найти. Давно ее видели?
Никто ответить не смог. Фредерика сказала, что знает, кто возжигает стопки книг вроде этой. Это почерк Пола Оттокара. Одна стопка лежала у изножья кровати. А леди Вейннобел шла за Полом-Загом. Этого Фредерика не сказала, но знала, что вице-канцлеру известно.
– Многим, очень многим надо заняться, – сказал Вейннобел. – Насчет моей супруги – разберемся, но это не так важно. И все-таки буду благодарен, если кто-то ее найдет, и очень рад, если ее уговорят приехать сюда… вернуться… домой.
В безотрадных поисках жены Вейннобел услышал шум в комнате с музейными экспонатами. Звенело стекло. Тяжелыми шагами он пошел туда и наткнулся на группу своих студентов, бьющих витрины шестами плакатов. Несколько человек были пьяны, в том числе Мэгги Крингл, которая в костюме героини «Доктора Кто» без особого успеха колотила по шкафу, где хранились реликвии «Астреи»; ее плакат гласил: «Чего нам надо? Изучать культуру. Зубрежку – долой».
Посреди этого сборища, размахивая руками, стоял Ник Шайтон. Он, впрочем, пытался всех урезонить. Потрясая при этом плакатом, на котором было написано: «Разорвите оковы разума! Нет обязательной грамматике и математике!»
Вейннобел двинулся к нему:
– Прекрати! Ты же историк. Ты должен знать, к чему приводит сожжение книг.
– Началась революция! – объявил Ник Шайтон.
– Против
– Против
Вице-канцлер замахал руками, будто хотел разогнать вандалов, как стаю кур:
– Вон отсюда! Вы уже достаточно нагадили. Вон!
Большинство студентов бросились наутек. Ник Шайтон оглянулся. Ему тоже хотелось кого-нибудь ударить. Но ему к этому чувству не привыкать. Он с ненавистью смотрел на вице-канцлера сквозь одну из уцелевших стеклянных витрин, где стояли два стеклянных экспоната эпохи Возрождения, подаренные Мэтью Кроу: немецкий стакан из
Ник видел отражение вице-канцлера в стеклянном кубе, умноженное, превратившееся в армию призраков. Как и у Эйхенбаума, у него было два выхода: бежать или биться. Он выбрал второе: поднял плакат и хватил им по стеклянному ящику. Витрина и экспонаты разлетелись вдребезги. Его противник нагнулся, подобрал горсть мелких осколков и стиснул в кулаке. Затем поднял кровоточащую руку и жестом приказал Нику Шайтону убираться:
– Уходи. Вон отсюда.
Годы спустя, когда Шайтон был министром в правительстве Тони Блэра, он, бывало, просыпался ночью и вспоминал тот миг: пока еще целую витрину, яркие экспонаты, разбитую витрину, осколки стекла, высокого мужчину с мрачным ликом и окровавленными пальцами, странный пляшущий свет в помещении – факелы на улице и вспышки у него в глазах. Странно, что вице-канцлер никогда никому не открыл, кто разбил стаканы. И одно время Шайтон его за это ненавидел. А потом, повзрослев, почти полюбил. Он, как ему казалось, чем-то даже стал на него похож.
В другой части университетского городка Дебора Риттер руководила операцией по освобождению томящихся в неволе животных. Зоологический исследовательский центр был построен вокруг прямоугольного здания с лужайкой. Освободители врывались в лаборатории, открывали клетки и загоны. Переворачивали стеклянные вольеры, отстегнули ошейник одной-единственной овце, которая только фыркнула и с места не сдвинулась. Освещали помещение факелами, огоньки качались, плясали, а освободители пока сбивали висячие замки и распутывали проволоку. По траве с довольным видом бродила процессия хохлатых уток, за ними следовали кролики и зайцы, белые и пестрые, которые то разбредались, то сбивались в кучу. Микки Бессик взял несколько банок и вытряхнул на траву колонии червей и жуков. Дебора Риттер, с глазами-калейдоскопами, подошла к вольерам с белыми крысами. Они таращились на нее – идите сюда, посмотрите, позвала она, – своими чудесными глазками: розовые самоцветы, багряно-огненные опалы, глядящие из чащи ощетинившихся белесых сосулек.
– Идите, голубчики! – кричала Дебора Риттер. – Идите и живите на воле!
Она вывалила их на пол, и крысы, сперва трусовато поежившись, принялись исследовать территорию. Туда же она вытряхнула пестрых мышей. Одна крыса грозно запищала, несколько мышей бросились врассыпную. Микки Бессик открыл коробку, раздался пронзительный писк, и пара желтых челюстей впилась ему в палец. Он стряхнул разъяренную курчавую тварь на землю. Через десять дней его рана начала нарывать и гноиться. Затем кисть распухла, рука и плечо опухли и посинели. Он пролежал в больнице месяц и написал несколько стихотворений о ночных сиделках и стонах в темноте.
Вальтраут Росс выпустила на волю нескольких перебинтованных кошек, некоторые, как в дурмане, затрусили прочь, некоторые еле стояли на ногах, а одна упала и больше не двигалась.
Стайки мелких птиц выпархивали из клеток, разлетались в ночи. Птицы от освобождения выиграли больше остальных, потому что смогли улететь дальше лужайки, двора и зданий.
Кристофера Кобба предупредили, он метался в поисках помощи и наткнулся на Винсента Ходжкисса и Маркуса Поттера. Когда они добрались до Исследовательского центра, погромщиков-спасателей уже не было. Трава, пол в лаборатории, скамейки – все как будто ожило. Сотни только что вылупившихся птенцов носились по коридорам, отчаянно пища. На крышке кофеварки роились муравьи. В темноте раздавалось кудахтанье, кряканье, шипение. Кристофер Кобб стоял перед клетками, где когда-то были зяблики, и воздевал руки к небу, словно призывая пернатых певцов. В глазах у него стояли слезы: Ходжкисс не мог понять, оплакивает он знакомых питомцев, или потерянные годы экспериментов, или и то и другое. Мимо прошел щетинистый кот с бритым брюхом, из пасти которого свисала полуживая черная мышь.
– Некоторые из них страшно опасны, – предупредил Кобб. – Бог знает, с чего начать. Многих придется убить…
Погас свет. Все здание как будто вздохнуло и погрузилось во тьму.
– Оставайтесь здесь. Постарайтесь никого не выпускать и никого не впускать. Я вызову пожарных. Или еще кого-нибудь. Смотрите, чтобы не покусали, – сказал Кобб.
Винсент и Маркус – оба не очень-то любили животных и вообще плохо разбирались в живых существах – спросили, не стоит ли водворить кого-нибудь на место.