Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 66)
– Он ведь спал со своими молодыми товарищами? Ты должен знать.
– С его точки зрения – ничего особенного. Он считал это естественным. Если он и сомневался, то только из-за них: не хотел смущать.
– А ты что думаешь сам?
– Надеюсь, у меня никогда не будет учеников.
– Ты славный, Винсент. А со мной ты бы не переспал?
– Ну, тут будет не до сна, – уклончиво ответил Ходжкисс.
Губы Рафаэля разомкнулись, как клюв у птицы, собирающейся напасть или запеть.
– А ты думал об этом?
– Ты же знаешь, что думал.
– Давай попробуем. Слишком много думать, но не решаться на поступки – для мужчины плохо.
Винсент, помнится, в тот момент сидел у камина. Все его тело напряглось. Он старался не шевелиться и смотрел на своего друга с резонным недоумением.
– И что, по-твоему, из этого выйдет?
– Не знаю. Наверное, поэтому мне и интересно.
– Все знают, – сказал философ, – что удовлетворение желания есть конец желания.
–
– Ну что же, – отозвался Винсент и шутливо, и злобно. – На что не пойдешь ради толики умиротворенной посткоитальной грусти.
После такого Рафаэлю следовало бы взяться за дело, но он не взялся. И Винсент, нетерпеливый, неловкий, разгоряченный смущением, непонятным гневом и слепым желанием, начал суетливые ласки, о которых по сей день вспоминал со стыдом и тревогой. Когда все закончилось, он обнял прекрасное в свете камина тело Рафаэля, поцеловал его в ключицу и произнес:
– Этого не должно было произойти.
Тонкие губы Рафаэля коснулись его лысины – той части тела, которая ему больше всего не нравилась, – а пальцы Рафаэля бегали по выступающему животу – еще одному постыдному месту.
– Знаю. Помрачение нашло. Не будем больше об этом вспоминать, хорошо?
– А я ведь был готов тебя убить, Рафаэль Фабер.
– Ну вот еще! Ты еще скажешь спасибо, вот увидишь.
Так и произошло. Он снова обрел себя, снова скрыл свою наготу. Желание, удовлетворенное, истаяло.
Так что же такого было в Маркусе Поттере? Ходжкисс был хорошим учителем. Он гордился своей способностью неожиданно выявить целый спектр интеллектуальных способностей у косноязычного студента, умением додумать наполовину изложенную идею, перефразировать ее, дополнить, чтобы студент потом развил ее как свою, разглядел, куда она ведет. Он не был учителем эффектным, как, вероятно, Сократ, как, несомненно, Витгенштейн, целеустремленный, непоколебимый, при всем своем самоумалении. Ходжкисс был наблюдатель. Больше всего он радовался, наблюдая за тем, как другие учатся ясно мыслить. В отличие от Витгенштейна, он не любил особенно наивных и послушных. Ему нравились растерянные, затаившиеся, даже безнадежные. В группе «нематанов» он внимательнее прочих присматривался к необычному и своенравному интеллекту Маркуса Поттера. Наблюдал за его математической проворностью и умением воплощать мысль, за случайными взволнованными движениями его бледных, почти прозрачных, неловких рук, за тем, как свет и жизнь появляются и исчезают за мутными кругляшками его очков.
Потом он увидел, как разум Маркуса отливается в его теле. Несвязная череда жестов, бледная бесплотность, будто обитатель тела сам не уверен, что существует во плоти, в пространстве. Он увидел сутулые худые плечи, очертания длинных, нескладных ляжек под невзрачными брюками, движение, которым длинные пальцы пробегали по жидким, неброским волосам, по, как видно, нецелованной щеке, повернутой в смущении или из скромности, трепет белесых ресниц, окаймлявших светлые невидящие глаза. Он хотел помочь ему двигаться с легкостью: его неловкость казалась Винсенту изящной формой грации, но не свободой, и он хотел, чтобы Маркус стал
Единственное, что Винсент Ходжкисс знал о семье Маркуса Поттера, – это то, что он брат той напористой Фредерики, и этот факт его искренне удивлял. Фредерика ему не нравилась, он считал ее развязной, вульгарной и тщеславной. Рыжая, сухопарая, но думает, что обладает сексуальной энергией. Куда привлекательнее увядающая утонченность ее брата. Винсент Ходжкисс придумал о сестре и брате историю в духе Фрейда: Фредерика всегда требовала места под солнцем, тепла и внимания, мнила себя умной, а свои интересы ставила выше всего. Должно быть, родители в это поверили. Он не знал о погибшей Стефани, и в его сказке места ей не нашлось. Не знал он и о причастности Маркуса к ее смерти.
Знал же он – наполовину благодаря интуиции, наполовину благодаря способности восстановить что-то из мимолетных проговорок Маркуса, – что однажды некий мужчина против его воли сблизился с ним. Почему Маркус этого не хотел? Может, нет у него к этому склонности? Или есть, но он испугался? Как это сказалось на отношении его искусителя к себе? Как поступить ему, Ходжкиссу? Соблазнять или признаваться в любви он не умел. Лучше всего делать то, в чем он знает толк: учить, прислушиваться, уделять все свое внимание – и смотреть, что из этого выйдет.
Один из клочков бумаги, парящих между Зиккуратом и Башней Эволюции, сам выбрал декана по делам студентов: перелетев через лужу и поднявшись вверх, испачканный в грязи, он приклеился к его груди. Афиша анонсировала «плюралистическую беседу» с Грегом Тодом и Вальтраут Росс. «Британская культура инертна. Почему? Чем чреваты мысли исследователей обыденного языка, особенно Витгенштейна? Почему у нас нет социологов? Радикальная критика…» Афишка была напечатана алым цветом на тусклой телесно-розовой бумаге. Ходжкисс решил, что пора пойти и послушать. Маркуса Поттера он позвал с собой. Не только же по ресторанам его водить. Маркус немного оторопел. Ходжкисс объяснил, что он нужен ему для прикрытия. Надо слиться с аудиторией. Маркус ответил, что сливаться не умеет. Ни с чем. Да и в британской культуре не разбирается, даже инертной.
– Мне нужна моральная поддержка, – сказал декан.
– Это не про меня. От трудностей я обычно убегаю – любых трудностей.
– Вот именно. Ты выглядишь совершенно безобидно. Прикрытие, я и говорю.
У него сложилось впечатление, что до него никто и никогда не обсуждал Маркуса с Маркусом. На бледном лице мелькали сменяющие друг друга выражения беспокойства и сдержанного удовольствия.
Они отправились в Образовальню, оба в плотных однобортных полупальто с надвинутыми на глаза капюшонами. Ходжкисс, теряющий голову от любви и почти увлеченный этой вылазкой, представлял, что они хоббиты, надевшие эльфийские плащи, а потом, когда они проходили вдоль ряда полотняных палаток, источающих тусклый свет, озаренных сиянием свечей, наполненных до отказа звоном колокольчиков и прерывистым дыханием флейты, он вспомнил о Христианине и Верном, пробирающихся через Ярмарку Суеты[77].
Они прошли мимо палатки Евы Вейннобел. Из благовонного сумрака доносилось ее мурлыканье:
– Овен – воинственный знак. Он обладает победоносной энергией и безграничной уверенностью в юности года. Овен отталкивается от земли, но прыгает в небеса. Это не грузный Бык, который твердо стоит на тяжелых копытах в грязи и перегное. Овен огненный и горячий, он брызжет светом своего золотого руна…
Над другой палаткой висел плакат: «Рождение трагедии из духа музыки»[78]. Внутри группа музыкантов играла помесь чего-то восточного и джазового. На них были позолоченные маски. В центре сидел Пол-Заг в тунике, покрытой пламенеющими блестками, и серебристых чешуйчатых брюках. Белокурые волосы колыхались. На нем была полумаска с козлиными рогами, тоже позолоченная.
Наперерез им пробежал ребенок со всклокоченными волосами, обвешанный бисерными бусами. За углом стоял киоск с бумажными яблонями, бумажными гусями и воротами из фанеры. «Сад матушки Гусыни. Истории для детей, вечных детей и впавших в детство, для уставших быть взрослыми, простаков и мудрецов. Нет конца без нового начала». Внутри Дебора Риттер, сидя в кресле-качалке, читала вслух:
И тут Артегалл услышал голоса невидимых тварей. Дрозд-задавака все говорил, все бранился. Но сквозь журчанье его речи донесся до Артегалла шепот жуков, крошащих в труху мертвое дерево, шипенье пауков, плетущих свои тонкие тенета, бормотанье мух, бестолково снующих близ этих шелковых нитей. Услыхал он медленные, холодные речи слепых извилистых червей, пролагавших ходы в слежавшейся прели. Услыхал, как выползают на пригреве из раковин скользкие улитки, как от голода плачет крохотная личинка в муравейнике…
Маркус заметил, что здесь запах как в канализации. Ходжкисс, не поднимая головы, пробормотал, что это и его забота. Хотя часть земли относится к Дан-Вейл-Холлу.
Маркус нахмурился.
Ходжкисс спросил, знает ли он, что там происходит.
Маркус неохотно ответил: кое-что очень серьезное и религиозное. Он вспомнил Лукаса Симмонса и рассказал, что там его знакомая, девушка по имени Руфь.
– Я за нее беспокоюсь, – добавил он не слишком убедительно.
Лицо Лукаса Симмонса, румяное и улыбающееся, как солнце, поднялось над краем его мысленного горизонта, но Маркус отогнал это видение. Он вздохнул. Ходжкисс ничего не сказал.
«Плюралистическая беседа» шла в «Шатре Мао и Маркса»: собралось человек тридцать пять, некоторые, если не большинство, учились у Ходжкисса. Аврам Сниткин все так же сидел на своем стуле в углу и мягко улыбался. Там же стояло несколько школьных скамеек. Ходжкисс и Маркус сели рядом, сзади, с краю. Маркус нахохлился, стиснул свои тонкие руки коленями и стал похож на отдыхающую летучую мышь. Винсенту Ходжкиссу привиделся его скелет, прозрачная слоновая кость.