Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 63)
Шайтон, озадаченно смотревший на Вейннобела, почувствовал, что здоровая неприязнь к Ходжкиссу вернулась, и виной тому был писклявый смешок, которым тот сопроводил последнее замечание.
Антиуниверситет тем временем и правда стал настоящим лагерем. Кто-то раздобыл – украл или одолжил – два больших шатра, какие обычно арендуют для свадеб или цветочных выставок. Один выкрасили в кроваво-красный цвет и обвесили флагами с изображением серпов, молотов и маленькими латунными колокольчиками. У входа была табличка: «Шатер Мао и Маркса». Там же висел плакат с изображением Че Гевары. Внутри пространство было разделено на несколько зон: зал для выступлений («Приходите со своими стулом, табуретом, подушкой, ковриком») и несколько маленьких отделов для дискуссий. Второй шатер был аляповато разрисован психоделическими цветами – экзотическими и оранжерейными: розовые, лиловые, лазурные, оранжевые, цвета банана и цвета лайма. Над входом висела доска, любовно расписанная Деборой Риттер, на которой сообщалось, что это «Образовальня космоэмпатической мудрости». Шедевр этот (украшенный цветами лотоса и огромными безучастными глазами) был покрыт граффити, сплошь и рядом заявленное название опровергающими: Ничемучитьнельзя, Мудростьничто, Космослишьпесчинка и – даже – Эмпатиянасилие.
Стены Образовальни представляли собой переносные холщовые и бумажные ширмы с росписью. Все было завалено матрасами, бархатными подушками и индийскими покрывалами, имелись круглый помост для музыкантов и куча подушек для слушателей, были стойки вроде ярмарочных киосков, где можно было узнать о биотической диете и буром рисе, где менялись пластинками, а опытный мастер раскрашивал руки, волосы и другие части тела хной. Повсюду плавающие свечи в чашах и ведрах, висячие медные лампы с красным стеклом. Оба шатра отапливались хлипкими примусами. Пахло керосином, благовониями, карри, но и нечистотами (этот запах в анти-университетском городке проникал всюду).
Ежедневно на досках у входа в шатры и на дверях домиков, в которых проживал «костяк» («администрацией» они называть себя не хотели, да и слово «комитет» многим было не по нутру), появлялись объявления о лекциях. Добрая половина из них, правда, отменялась, а некоторые длились не больше минуты: «Если вы думаете, что от меня что-то узнаете, раскиньте мозгами». Но некоторые продолжались по четыре-пять часов. Слушателей бывало то двое-трое, то полсотни.
Частенько случалось – дело было зимой, шел дождь или снег, – что расписания собраний стекали струйками чернил или разлетались по деревьям и кустам (с которых никто не считал нужным их собирать). Деревья и кусты были также увешаны блестящей рябью полиэтилена, зыблющегося, как тени призраков, или тускнеющего, как рыцарские вымпелы. Некоторые из мистически настроенных участников Антиуниверситета считали, что эти бесцветные лоскутки сродни тибетским молитвенным флажкам. Другие находили их уродливыми и считали наглядным олицетворением пережитков капиталистического расточительства. Но принести лестницу и снять никто не додумался.
Шайтон и Мэгги Крингл брели под дождем, по вязкой грязи, между большими и маленькими палатками, деревянными хижинами и кусками мешковины. На Мэгги Крингл была мини-юбка клубничного цвета, облегающий синий джемпер с пришитыми к нему серебряными и голубыми звездами и прозрачный плащ с капюшоном, тоже мини, который обтягивал ее клубничные ягодицы, венчающие темно-сливовые, цвета незабудки, и покрытые гусиной кожей мясистые ляжки, которые, в свою очередь, венчали пару узких белых и заляпанных грязью сапог. Ее волосы под капюшоном превратились в спутанную шевелюру горгоны Медузы. Шайтон, следуя за ней, подумал: «Мини-юбки не для такой фактуры». Мэгги Крингл, студентка второго курса, была избрана, потому что вице-канцлер решил, что два представителя от студентов лучше, чем один, – так они будут чувствовать себя свободнее и опять же обсуждать все проекты и дебаты насчет них будут вместе. Шайтону же Крингл только мешала. Добро бы поддерживала – она всё его оценивает. На заседаниях комитетов она никогда не высказывала своего мнения, а только сидела и теребила разные части своего тела, то скрещивая, то раздвигая ноги. Все лицо в макияже, тщательно подведенные глаза, темно-коричневые румяна. Под всем этим скрывалось маленькое, соразмерное лицо с умными серыми глазками, которые он никогда по-настоящему не видел из-за накладных ресниц и низкой челки. Но он заметил, что она все время поглядывает на Джонти Сёртиза. Как легавая в стойке, подумал он, когда они вошли в один из домиков.
При входе висели написанные от руки объявления:
Последним Мэгги Крингл заинтересовалась. Остановилась почитать, Шайтон ждал. Давай заглянем, послушаем про Скорпионов, сказала она; я как раз Скорпион. Шайтон с равнодушным видом согласился. Ему хотелось взглянуть на Еву Вейннобел.
Атмосфера в домиках на Гриффин-стрит и возбуждала бесцельной энергией, и усыпляла дымом курений, видом валяющихся повсюду тел и непрерывным потоком речи. Там и тут были разбросаны груды бумаги, желтой и фиолетовой, плакаты и брошюры, машинописные и рукописные документы. Все это вперемешку с эмалированной польской посудой, алой и темно-синей, с недоеденным карри, очистками и огрызками. Стояли два примуса, и, когда Ник и Мэгги вошли, угрюмый огонь за решеткой извергал дым, было и душно, и одновременно сквозило. Трещала пишущая машинка: это Грег Тод писал статью о подспудной идеологии в британских исторических трудах. Брякнул половник: это Дебора Риттер готовила суп в большой алюминиевой кастрюле. От ее варева шел крепкий аромат абрикосов и тмина. На Тоде было тартановое одеяло, похожее на плащ, и малиновая вязаная шапка. Вальтраут Росс спорила с Джонти Сёртизом. Обрывки слов и фраз журчали в воздухе, будто скабрезные заигрывания, которыми, возможно, и были. Грег Тод время от времени беспокойно поднимал взгляд и принимался клацать еще громче. «Культура, чьи догматы изображают самоорганизацию презренной и унизительной», «Гипостазирование статичной концепции свободы, определяемой как свобода от невроза», «Вылечить человека – значит принять бунт или мученичество», «ложное сознание», «иллюзорный центр нашего „я“»…
– А, Шайтон, – перебил Дебору Джонти Сёртиз. – Пришел поделиться?
Ник Шайтон поежился. Он прекрасно знал, что Сёртиз считает его своим агентом влияния в университете. В катехизисах революционеров Сёртиз прочел, что главное – побудить человека к действию можно, изображая интерес к поставленным перед ним сиюминутным целям (избавление от уроков математики и родного языка, упрощение экзаменов, улучшение библиотеки), а там уж можно использовать в делах более радикальных. Он видел в нем приспешника, рапортующего генералу. А Шайтон понимал, что это не так, и не возражал. Они друг другу полезны. В конце концов, эти антиуниверситетчики действительно могут освободить студентов от оков правил и распорядка!
Но он здесь не только для этого. Он чувствовал дух невообразимых, сокрушительных перемен, который притягивал его, как мощный магнит. Что может произойти, он не знал. Но отступать не хотелось. Он сел, не дождавшись приглашения, и выложил Сёртизу лакомые сведения. Пински считает Эйхенбаума нацистом. Есть выходные данные компрометирующей статьи. И он пересказал все, что смог вспомнить из письма Пински: «Встречаются некоторые термины из отвратительного лексикона национал-социалистов», «избирательная селекция», «социал-дарвинизм», «евгеника».
– Гадость какая! – фыркнула Вальтраут Росс. – Нельзя его сюда пускать.
– Пински нам тоже не нужен. Его финансирует ЦРУ.
– Наверняка мы не знаем, – заметил Грег.
– Так еще хуже, – не унималась Вальтраут. – Ладно бы в открытую, а так втихаря.
Дебора Риттер отложила половник и присоединилась к разговору:
– Устроим марш протеста.
– Я – за, – подхватил Ник Шайтон.
– Да погодите вы! Время не пришло, – осадил их Джонти Сёртиз и повернулся к Нику Шайтону. – Надо раздобыть копию всей статьи Эйхенбаума и сделать перевод.
– Вот и раздобудь. У тебя есть знакомые в Германии. Я кто: студент, у которого и библиотеки-то приличной нет. Старой немецкой их периодики точно нет.
– Тогда микрофильмы. – Глаза Сёртиза блестели от удовольствия поспорить.
– Хорошо, закажу. Если получится. А они пусть думают, что мы интересуемся. Хороший ход.
– Он прав, – сказал Грег Тод. – Спроси у немцев.
– И потом устроим марш, – стояла на своем Вальтраут.
– Да погоди ты! Пусть они приедут, тогда и выступим. Затаимся, а когда они сюда съедутся, обрушимся как снег на голову. «Критика и критика», как говорил Че, а потом, когда враг предстанет во всей красе, начнем подрывать основы. Развенчаем институции. Разоблачим их испорченность и тлетворность. Да станет Круглый стол сэра Герарда шабашем ведьм!