Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 62)
– А психоанализ? – спросил Боумен. – Сейчас это самый писк моды. Почему бы не позвать Элвета Гусакса? В работе с большими аудиториями он как рыба в воде. Заклинатель змей, не иначе!
Ходжкисс, несколько поморщась, сообщил, что к Гусаксу уже обращались и тот предложил, кажется, весьма любопытный доклад на тему «Кривое зеркало: восприятие шизофрениками собственных частей тела». Но сейчас он все чаще бывает среди «тех, кто разбил возле нас лагерь»: читает лекции о расширении сознания. Голос Ходжкисса прозвучал на тон выше обычного. Ник Шайтон возразил, что не видит в этом ничего дурного. В Антиуниверситете много кто читает лекции, и лекции интересные. Осмелев от внушительности своего голоса, он добавил, что очевидно не хватает докладов по истории и политологии. И предложил, чтобы кто-нибудь выступил на тему сравнения людей с фабричными станками: «руки, головы и голодные рты». Вейннобел улыбнулся Шайтону. Идея отличная. Не мог бы сам мистер Шайтон выступить как представитель университета? Ник промямлил, что у него нет времени, он не готов: работа, диплом, экзамены. И теперь собственный голос вызывал у него раздражение. Он покраснел.
– А если уж речь зашла об Антиуниверситете, который нас окружает и уже проникает к нам, – заметил Боумен, – не стоит ли включить доклад и о телах астральных и эфирных?
Шорох, тяжелая пауза. Ник Шайтон не понимал, к чему клонит Боумен, и поэтому злился. А сам Боумен едва заметно улыбался своим мыслям.
– Многие из вас, возможно, знают, что моя супруга много выступает с такого рода темами перед… альтернативной аудиторией, – начал Вейннобел. – Что ж, каждый имеет право на собственные убеждения и свободу слова. Но я, увы, никогда не соглашусь с тем, что доклад на подобные темы как-то обогатит нашу конференцию. Хотя, разумеется, все по-своему интересно…
Он нахмурился.
Ходжкисс заметил, что вице-канцлер с пугающей серьезностью придумывает, как вызвать у собравшихся ученых интерес к лекциям об астральных и эфирных телах. Ну, этот может. Одной из причин его огромного уважения к вице-канцлеру была та рассудительность, с которой Вейннобел находил что-то интересное во всем. И он представил себе леди Вейннобел в черно-фиолетовом бархатном плаще, лучезарно оглядывающую собравшихся корифеев науки.
– Все, думаю, согласятся, что данные вопросы выходят за рамки нашей конференции, – сказал Вейннобел. – Она и так выходит весьма представительной. Давайте остановимся на этом и прервемся на кофе.
Кофейня находилась этажом ниже. Все двинулись к лифту. Ник Шайтон задержался. Ходжкисс оставил свои бумаги на столе, и Шайтон подумал, что можно украдкой взглянуть на «тревожное письмо» от Хедли Пински. Он прислушался к жужжанию лифта, а затем быстро пролистал бумаги Ходжкисса. Отчасти потому, что не смог задать неудобный вопрос, как просил Джонти Сёртиз.
Дорогой Винсент,
как я говорил, для меня честь выступать на конференции, которая обещает быть насыщенной и увлекательной. Однако есть вопрос, на который, как мне кажется после долгих раздумий, нужно обратить внимание. Это касается Теобальда Эйхенбаума. Не знаю, в курсе ли Вы, что его, как и других ученых, сохранивших свои должности в Германии и Австрии во время войны, обвиняли в «фашистском прошлом». Конкретно про него говорили немного, но факты имеются, и эта бомба может рвануть. Прилагаю работу, писанную им в 1940 году, о стадном чувстве и врожденной и рабской психологии, а также о необходимости избирательной селекции. На мой взгляд, это пример некритического социал-дарвинизма и заигрывания с евгеникой. Журнал выходил только на немецком и только в качестве периодического издания, и в нем, как Вы убедитесь, время от времени встречаются некоторые термины из отвратительного лексикона национал-социалистов. Можно с большой долей вероятности утверждать, что написан этот текст в известных целях. Эйхенбаум никогда не переставал работать, в то время как, скажем, Тинберген побывал в нидерландском концлагере за то, что протестовал против увольнения профессоров-евреев.
Нет, я не отказываюсь выступать на одной трибуне с этим человеком, которого я лично не знаю. Многие его научные достижения неоспоримы, и отвечать ему ни перед кем не приходилось. Но я не обещаю –
Больше всего меня беспокоит сейчас непредсказуемая реакция студентов. У меня в стране никого не смущает, когда в участии в разного рода собраниях отказывают правым политикам, шовинистам всех мастей, военным историкам и т. п. Я слышал, что и Ваши студенты выступают все активнее и все громче. Прежде всего я верю в свободу слова. Но не все верят в то, что она действительно есть. Обязательно прочитайте статью Эйхенбаума и поразмыслите над всем этим. Я, впрочем, ни к чему Вас не подталкиваю и ни на чем не настаиваю.
Ник Шайтон по-немецки не читал. Перед ним лежали ксерокопии страниц работы Эйхенбаума «Helder und Herde»[75]. Закралась мысль взять весь документ, спуститься на лифте и поискать копировальный аппарат. Но это слишком рискованно. Он достал ежедневник, переписал немецкий заголовок, выходные данные издания, дважды перечитал письмо, запомнил фразу «отвратительный лексикон национал-социалистов» и спустился пить кофе к самому концу перерыва.
Когда все снова собрались в зале для совещаний, вице-канцлер отметил, что многого уже удалось достичь. Конференция станет свидетельством того, что новый университет воплощает заложенные его создателями идеи и является особой структурой, сетью, микрокосмом взаимодействия наук и концепций. Ходжкисс смотрел на Вейннобела со смесью восхищения и легкого раздражения: он-то знал, какая картина рисуется вице-канцлеру. Новые замысловатые связи между кровообращением, историей генов, богословскими тезисами и ребусами, языками людей и зверей, плотью, костями, мозгом, мыслями и чувствами. Вейннобел был человеком Возрождения, эрудитом, обладавшим необычной памятью на связь тончайших нюансов в самых разных сферах. И эта его страсть к нюансам распространялась и на планирование университетской жизни. Для него были важны и дизайн стульев, и проектирование дорожек, а также их значение для жизни всего этого мирка. Интересовали его микроскопы и телескопы, вычислительные машины и эстетические теории. Ходжкисс часто думал о том, что такие, как Вейннобел, наивные идеалисты не понимают, что вселенной управляют грубые силы, которым нет дела до его знаний и взглядов, – эти силы относятся к ним настороженно. Как и большинство вице-канцлеров, он не знал, что многие из его коллег либо рассматривают конференцию как возможность продвинуться по службе, либо раздражены из-за того, что область их научных интересов и политическая конъюнктура остались без внимания. Все это он замечал, только когда ему указывали.
Ник Шайтон напомнил: кажется, надо иметь в виду, что студенты сильно обеспокоены непосильностью четырехлетней программы, включающей множество дисциплин. Им – многим из них – не нравится заниматься математикой и языком. Не тянут.
Ходжкисс ответил, что всегда готов с ними это обсудить.
Зашла речь и об Антиуниверситете. Он разрастался. Дома на колесах и палатки занимали уже два поля. Шум-гам не прекращается: музыка, барабанный бой. Все чаще туда на лекции забредают студенты университета – особенно на те, где говорят о проблемах пола, астрологии и анархии. Откуда тут взять время на математику и языки.
– Закона они не нарушают, – возразил Вейннобел.
– Формально – нет, – отозвался Ходжкисс. – Те первые домики, в которых они расположились, стоят на территории университета. А вот рисунки и листовки на стенах – насчет них не знаю.
– Кому и знать, как не вам, – встрял Лайон Боумен.
Ходжкисс хотел было сказать, что провоцировать администрацию университетов на вызов полиции – уже проверенная тактика. Но решил смолчать. Ведь, кажется, именно ему, декану по делам студентов, следует быть более бдительным в отношении всего, что происходит как на территории университета, так и на соседних фермерских землях, и что может быть расценено как угроза здоровью или внезапно привлечь внимание полиции.
– Что ж, похоже, мне надо совершить визит вежливости, – сказал он.
– Но так вы автоматически признаёте их право там хозяйничать. – заметил Боумен. – Хотя многое зависит от того, что вы им скажете.
– Они действительно пользуются правами на вселение, – сказал Шайтон.
– Это они так считают? – спросил Боумен.
Шайтон не ответил. Боумен спросил, как к этому относится владелец соседней земли.
– Земля принадлежит мистеру и миссис Ганнер Нигби, – отозвался Ходжкисс. – Мистер Нигби покинул страну, скрываясь от правосудия. Миссис Нигби до недавнего времени находилась в больнице. Сейчас она – член терапевтического сообщества, располагающегося в ее собственном доме, Дан-Вейл-Холле. По поводу заселения ей писали, но ответа, насколько мне известно, не было. Земля эта никогда не использовалась, хотя время от времени туда забредают овцы, и ее, и чужие.
– Нам просто надо быть бдительными, – заключил Вейннобел. – И пока все.
– Когда им наскучит наше попустительство, – натянуто улыбнулся Ходжкисс, – они снимутся с лагеря и двинутся дальше.