Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 58)

– А Гидеон – нет.

– Как знать. Но я тоже так думаю.

– Дэниел, а этот Джошуа Маковен, который теперь с ними, что он за человек?

Дэниел подождал, пока автобус проедет попавший под колесо камень.

– Он набожный. Тянется к Свету. Хочет любить Бога. Он болен физически, у него бывают приступы – он много чего испытал. Он…

– Он – что?

– Чуть было не сказал – опасен. Но не имею права. Я просто иду по шаблону: визионерство, экстаз… насилие. Может, на этот раз обойдется. Но чувствуешь: вот-вот рванет. Все будто трещит. Он хочет как лучше. Да-да, как лучше…

Жаклин внезапно представила себе изящный зигзаг возрастающих пиков на ее осциллографе, его красоту, его важность. Электрический заряд материи, проходящий через один гигантский нейрон. Соединение. Она рассмеялась. Дэниел удивился, и она рассказала, какой образ родили в ней его слова. Вот и молодец, отвечал он. Главное насчет себя ты поняла. Так что дерзай, чадо. Он увидел, как распрямились ее плечи.

Из автобуса они вышли на вершине гряды. Спустились в долину. Вдалеке отблеском в холодном воздухе виднелось озеро Миммерс-Тарн. Жаклин и Маркус эти места знали, ведь именно они часто приходили сюда считать улиток. Но сейчас все было иначе. Жаклин взглянула на Маркуса: руки глубоко в карманах, голова опущена. Она спросила, не тревожно ли ему за Руфь. Он пожал плечами.

– Она ведь тебе очень нравилась, – напомнила Жаклин.

– Разве?

– Она, кажется, так думала. Но ты ничего никогда не говорил.

– А зачем? У нее голова всегда была забита этим. Идеями.

Маркус хотел увидеть Руфь, потому что его напугал Винсент Ходжкисс. Философ расшатал его самоощущение, и без того шаткое. Тогда, в мерцании свечи, он заворожил мысли Маркуса, запрятанные глубоко, свернувшиеся спящим змеем. Он же их видел, смотрел на них сверкающим взором, взывал к ним на змеином языке, и те выползли наружу. Маркус тогда заметил, как внимание язычками пламени бегает по его телу, которое чувствовало себя одновременно прозрачным и раскаленным. То есть горячим. Но жар этот ему не нравился. Ему хотелось вернуть все как было, ведь его будто нагрели до состояния расплавленного стекла.

Ему надо было вспомнить, каково оно – желание прикоснуться к Руфи, к ее тяжелой золотистой косе, к ее чистой мягкой белизне.

Убедить Руфь уйти от Слышащих – на такое он не надеялся. Просто – видеть ее, желать ее, вернуть себе устремленность. Вернуть себе себя. Глядя на заиндевевшую пустошь, он думал: «Мне нужен знак, только знак – и больше ничего».

А еще интересно бы как-нибудь обсудить Фибоначчи с Жаклин. Она, похоже, с удовольствием бралась за трудные задачи.

Гостей в Дан-Вейл-Холле уже ждали: тогда община еще была связана с внешним миром телефоном. Дверь открыла Клеменси Фаррар в тесно облегающем белом фартуке, лучезарно улыбаясь. На гостей пахнуло чудесным запахом пекущегося не то хлеба, не то печенья или кексов (кто же печет пирожные?), сахарных и румяных. Другие Слышащие собрались на каменных отмостках, под той самой площадкой, где Люсгор-Павлинс нашел раненых детей. В темном помещении из дерева и камня было тепло и светло. Кругом стояли обычные свечи и чаши с плавающими маленькими свечками. Висели венки из вечнозеленых растений: остролиста, тиса и плюща. Пол-Заг выскочил и обнял брата, каноник Холли по-манихейски пожал руку Дэниелу, Руфь, в белом платье и белых чулках, подставила теплую щеку для поцелуя Жаклин и радостно улыбнулась Маркусу. Гидеон Фаррар заключил всех по очереди в свои медвежьи объятия, дружески похлопал по спине. Он был в том же ярком плаще, рыжие с золотым отливом волосы ниспадали по плечам. Каноник Холли был в таком же пальто, правда на нем оно сидело не так ладно. Несмотря на обилие свечей и теплый запах печеного, в зале было зябко.

Прошли в обеденный зал, там уже ждала трапеза. За длинным столом, тесно обставленным складными стульями, могло поместиться человек тридцать – тридцать пять. На столе была большая белая скатерть и уйма всякой снеди: свежеиспеченный хлеб, тарелки с булочками и печеньем, миски с яйцами, деревянные чаши с яблоками, грушами, сливами, сушеным черносливом, ранетками, ежевикой – словом, всем, что растет в окрестностях. И хозяева, и гости расселись кто куда, хотя кое для кого места были явно предназначены заранее. Во главе стола Люси Нигби (в широком белом фартуке) и Клеменси Фаррар сели по обе стороны от стула, который, по всей видимости, был отведен для Джошуа Маковена. Дэниел сел напротив, но не в самом конце, где расположился каноник Холли, а с ним рядом. Гидеон сидел в середине длинной стороны стола, между Руфью и Элли; напротив него – небольшая группа квакеров, а вокруг них расселись дети – трое Нигби и трое других. Жаклин заняла место рядом с Дэниелом. Маркус собирался сесть рядом с Руфью, но не смог, так как там все уже было занято детьми. Элвет Гусакс предложил Джону Оттокару сесть рядом с ним. Джон отказался, отдав предпочтение группе квакеров. Гусакс последовал за ним, нашептывая что-то на ухо.

– Во время трапез здесь принято музицировать или читать стихи и выдержки из религиозных писаний. Заг всегда играет и поет. А если бы еще вы ему подыграли, мы были бы очень рады.

– Кларнет у меня не с собой.

– У нас есть. По счастливому или роковому стечению обстоятельств нашелся у Милли Фишер. Сыграете что-нибудь рождественское? «Король танца», а?

Пол протянул брату уже собранный кларнет: трость новая, пробка смазана.

Клеменси Фаррар и Люси Нигби принесли из кухни два закопченных котла с дымящейся похлебкой и поставили на сервировочный стол, где лежали половники.

– Состряпали сами, из того, что Бог послал, – обратилась к Жаклин сидящая рядом женщина. – Там картошка, лук-порей, капуста, крапива, спаржа, морковь, молоко коровье и козье и немного дрожжевого экстракта. И пряные травы. Ничего, вкусно. Только овощи. Вы вегетарианка?

– Нет.

– Вы из квакеров? Или англиканка? Или что?

– Я ученый.

– Ученый – значит неверующий?

– Не обязательно. Но в моем случае – да.

– А по какому вы здесь поводу?

– Приехала повидать старую знакомую.

– А трудно женщине заниматься наукой? Мешают разные препоны?

Жаклин этот светский допрос, устроенный миниатюрной девушкой, порядком надоел.

– Теперь ваша очередь. Вы-то тут какими судьбами? Кто вы по профессии?

– Ну… – Бренда Пинчер поменяла местами вилку и нож, – я – искатель истины, исследователь, наблюдатель.

– Вы тут живете или просто приехали ненадолго?

– Живу. Я из самой первой группы. Дэниел меня знает.

Тот кивнул утвердительно, но не слишком уверенно. Кто эта барышня и чем она занимается, он вспомнить не мог. Пытаясь избавиться от ненужного внимания Жаклин, Бренда затеяла разговор с Дэниелом: что думает об общинах вроде этой, какого мнения о манихействе…

Появился Джошуа Маковен. Торжественно оглядел стол, обвел взглядом всех собравшихся, останавливаясь на каждом лице. И каждый подумал: он пытается увидеть, что у меня на душе, распутать сплетения и узелки. Маркус заметил, как Руфь смущенно покраснела и улыбнулась, хотя ладонь ее лежала на столе рядом с Гидеоновой. Красивый он, подумала Жаклин. И в зале, и в прихожей гуляли сквозняки, было зябко, несмотря на тепло от тел и пар от овощной похлебки. Величественно уселся Гидеон, заняв не одно место: расположившись в центре длинной стороны стола, он напоминал Христа с «Тайной вечери» Леонардо. Маковен же стоял как столп – недвижный, точеный, – и все вокруг замерли.

– Вкусим посланной нам пищи, но не больше, чем нужно, ибо тела наши – лишь временное вместилище духа. Воистину мы живем в шелухе и однажды она отпадет. Будем же принимать плоды земные с благодарностью, но и со скорбью и будем помнить, что грядет время, когда никаких потреб тела не будет, один чистый свет. Думайте о Свете, когда едите, заточенном во всем живом.

Пока Маковен говорил, на свободное место рядом с Маркусом тяжело уселся запоздавший. Знакомый голос произнес:

– Прекрасно-прекрасно, но суп-то все равно хорош. Видел я, как его варили.

Знаком был Маркусу и запах тела нового соседа – все такой же густой, тревожно-едкий. Узнал он и легкий, но слегка неспокойный смешок. Узнал он даже теплоту мягкого седалища. Маркус даже не посмотрел на соседа. Маркус едва дышал. Дыхание перехватило.

Лукас Симмонс – тот, чья навязчивая набожность и набожное вожделение некогда погрузили Маркуса в пучину ужаса и бреда, – соседа узнал.

– Ты?! Я молился, чтобы эта минута наступила. Ты, конечно. Как ты тут оказался? Собираешься остаться? Я так мучился, переживал из-за тебя – где ты, как ты, что обо мне думаешь, осталось ли у тебя в мыслях и в душе для меня место… А здесь хорошо. Тут я отдыхаю после всех моих мытарств. И здесь есть Он, Маркус, человек, который видит самую суть вещей. Ты ведь остаешься тут с нами, тоже станешь…

– Нет, – ответил Маркус и в отчаянии поднял взгляд.

Джошуа Маковен как будто смотрел на него издали. И будто чувствовал его ужас, его отвращение, его беспокойство, его онемевшую душу.

Маковен встал и произнес:

– Пусть звучит музыка. Есть будем молча и послушаем Зага и его брата. Они помогут нам воспарить к Свету и забыть обо всем.

Со своего горнего престола Джошуа Маковен обозревал общину. Подмечал умиротворение и смятение, жар и холод, страх и восторг, чревоугодие и воздержанность, веру и сомнение. Едва его взгляд останавливался на ком-то, тот сразу поднимал глаза: в этом скрещении взглядов читались и искания, и доверие. Вокруг лиц и очертаний тел Маковен видел нечто вроде духовного ореола. Юный Маркус, которого он не знал, ощетинился хрупкими сосульками. Лучезарными, но сосульками: растают. Тот, кто подсел к нему, взмокший, будто его жарили, – его ореол состоял из огромных сгустков, в которые как бы влипали его курчавые волосы и шерстяной наряд. Бренда Пинчер всегда виделась ему безглазым, пушистым дрожащим комочком. Он продолжал осмотр и от источающего млеко и мед Гидеона перешел к Дэниелу Ортону.