Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 54)

Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их.

И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому.

И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.

Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ве́дением Господа, как воды наполняют море.

Дети хлопали глазами.

– Не знают больше Библию, – сетовал Билл.

– Вот уж не предполагал, что вам до этого есть дело, – заметил Дэниел.

– А как читать Мильтона, Лоуренса, Диккенса, Джордж Элиот?

– Но Библия не для этого писалась. Если она больше не нужна, то все придется переосмыслять. Священное Писание – не литература. Если каноник Холли прав и Бог и правда умер, нам предстоит демонтировать все мифы, в том числе литературные. Я уже об этом размышлял.

Спорить ему в радость, подумал Билл.

– Но нельзя же все вот так разом – и упразднить.

– Ну почему? В этом смысл революции.

– Какая еще революция?

– Студенты выступают. Говорят о Новом мире. Но он непредставим, пока мы не выпутаемся из пут омертвевшего прошлого. И вы, и я.

Дэниел смотрел на тестя с мрачной ухмылкой. С годами некогда рыжая шевелюра Билла стала пепельно-серебристой, а крутой нрав смягчился. В ответ он тоже улыбнулся – невесело.

Когда стемнело, все отправились в церковь слушать рождественские песни. Билл надел куртку с шерстяной подкладкой.

Фредерика в недоумении воскликнула:

– Как? Ты тоже идешь? Ты же никогда…

– Запрещаешь?

– Нет. Просто наблюдение. Нельзя?

– Хочу послушать, как внучка поет «В середине зимы» Кристины Россетти. А то вот Дэниел говорит, что скоро старому миру конец.

– Я не пророчествовал. Только сказал что думаю.

– Так, а что действительно происходит – не скажешь?

– Нет. – В тот вечер он надел пасторский воротничок как символ – символ чего, он и сам не знал. – Я, в конце концов, просто человек. Просто священнослужитель.

– Скажите еще, что рады видеть меня в этой пастве.

– Не знаю. Вы как будто диверсант. Но что мы все вместе послушаем Мэри, я рад.

Поттеры гуськом вошли в церковь Святого Кутберта. Фредерика всю дорогу держала Лео за руку, даром что он уже взрослый. Агата и Саския – еще одно неполное семейство. Лео получил от отца здоровенный сверток, который он привез с собой, но, не вскрывая, положил под елку. Уилл шел рядом не с отцом, а с Уинифред. Билл и Дэниел держались вместе. Мэри уже находилась в ризнице вместе с хором. Церковь была украшена остролистом и плющом, сосновыми и еловыми ветками, золотыми шарами и серебряными звездочками. Старый добрый, с детства знакомый запах листвы, свечей, налившегося теплом камня.

Паства собралась обширная. В этом году добавилась делегация из Дан-Вейл-Холла – англиканцы из числа Слышащих: Гидеон и Клеменси, каноник Холли в длинном черном и мохнатом пальто, Руфь с выводком – трое детей Люси Нигби в вязаных шапочках, младшая с розовой повязкой на глазу, и трое других. У Гидеона и Клеменси тоже было четверо, всем уже за двадцать, но они не приехали. Впрочем, заметить это мог только Дэниел, так как только он и знал их в лицо. На Гидеоне и Холли тоже были пастырские воротнички. На Гидеоне была дубленка, в которую облачил его Заг на праздновании солнцестояния, – вышитые на коже и шерсти золотое солнце и цветы. На Клеменси было пальто – широкое, свободное, из черного бархата. Злая королева из сказки про Белоснежку, подумала Фредерика, по крайней мере, если смотреть сзади. Была на ней и черная бархатная шапочка с красной кисточкой. Все в церкви украдкой посматривали на прибывших из Дан-Вейл-Холла. Про тамошних обитателей что только не рассказывали.

Позже появилась Жаклин. В прошлом году она была вместе с Поттерами. В этом – одна, вид у нее был изможденный. Она молитвенно склонила непокрытую голову, подняла глаза и увидела Руфь, а та, узнав старую подругу, просияла улыбкой, тут же преобразившей ее хмурое личико.

Вошел хор. Раздался звук органа. Саския громко заметила, что они как ангелочки – такими они и были: накрахмаленные белые балахоны струились и колыхались. Каждый нес свечу, которую потом ставил на стеклянный подсвечник. Хористы были всех возрастов: мамы, тетушки, отставные священнослужители, а еще прыщавые подростки, дети и почти уже не дети, как Мэри. У всех – и у нее – шея поверх белого воротничка с рюшами была повязана алой лентой. Фредерике пришел в голову образ гильотины, Дэниел вспомнил жертвенных агнцев и со скорбью посмотрел на дочь, на ее серьезное круглое личико, светло-рыжие волосы, легкие, выверенные движения, а потом понял, что скорбит он по Стефани, которая незримой тенью витала вокруг дочери. То же очертание век, тот же изгиб шеи с пульсирующей жилкой, щечка, озолотившаяся в свете пламени. Он стряхнул с себя эти видения. Мэри – это Мэри, и вот она – живая и здоровая. И он, Дэниел, тоже пока более-менее жив. А вот облизнула губы – готовится петь.

Начали с «Остролиста и плюща»:

Зацветши, древо остролист Бело, как снег зимой. Зацвел в яслях Марии Сын: Он Искупитель мой. Приносит древо остролист, Как кровь, багряный плод. Мария Сына принесла, Он грешных нас спасет[63].

Мэри пела партию сопрано. Ее голосок поднимался по каменным стенам, ввысь, а затем спускался – будто каменное здание дышало. Огоньки свечей плясали и мигали. Тень Мэри призрачно колыхалась по каменной стене, хотя сама она стояла недвижно, пламя же не унималось. Затем запели «Трех волхвов». Дэниел себе под нос промурчал куплет про смирну.

Печалился, вздыхал, Страдал и умирал. Теперь лежит в холодном склепе: А-а-а, Звезда чудес, звезда ночная…

Священник, больше похожий на фермера, попросил директрису фрейгартской школы мисс Годден прочесть начало Послания к евреям. Читала она хорошо, помня заповеди архиепископа Кранмера, внятно и ровным голосом – о таинстве, бесконечности и со-вечном ему Богочеловеке, которому, согласно апостолу Павлу, и ангелы поклоняются.

Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил. Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси Его и держа все словом силы Своей, совершив Собою очищение грехов наших, воссел одесную престола величия на высоте, будучи столько превосходнее Ангелов, сколько славнейшее пред ними наследовал имя. Ибо кому когда из Ангелов сказал Бог: Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя? И еще: Я буду Ему Отцем, и Он будет Мне Сыном? Также, когда вводит Первородного во вселенную, говорит: и да поклонятся Ему все Ангелы Божии. Об Ангелах сказано: Ты творишь Ангелами Своими духов и служителями Своими пламенеющий огонь…

Фредерика всегда была неравнодушна к ангелам. Она подняла глаза к сводам церкви: оттуда глядели на нее маленькие каменные пернатые существа. Огромные, невероятные, скользящие по воздуху полулюди-полуптицы на пороге земного бытия. Она перевела взгляд на Агату, которая придумала ужасных свистал из «Бегства на Север» – да, ее ум пребывает в мире живых метафор, мире мифа и сказки, а она, Фредерика, только все сшивает, латает дыры, но швы все равно видны.

Мисс Годден продолжала:

В начале Ты, Господи, основал землю, и небеса – дело рук Твоих; они погибнут, а Ты пребываешь; и все обветшают, как риза, и, как одежду, свернешь их, и изменятся; но Ты тот же, и лета Твои не кончатся.

Вести ангельской внемли… Во плоти Сам Бог явился, Образ взяв раба, смирился.

Дэниел пел, наслаждаясь самим звуком. Позади слышался чарующий голос Гидеона, становившийся все громче и отчетливее, а еще чуть дальше – тихий, скрипучий, непривычно хриплый голос Билла Поттера: Билл Поттер поет гимн Чарльза Уэсли во Фрейгартской церкви!

Приходской священник возвестил, что всем присутствующим выпала большая удача: сегодня среди нас находится видный и даже, не побоюсь этого слова, знаменитый каноник Адельберт Холли, один из самых деятельных и передовых богословов новой формации. Каноник Холли любезно согласился выступить по столь радостному поводу. Он расскажет о значении Воплощения в годину сомнений и тревог. Он покажет, что все меняется лишь для того, чтобы сохранилась твердость и необоримость.

Выходя к кафедре, каноник Холли проскрипел мимо Дэниела, сидящего возле самого прохода. Пахнуло всеми годами, месяцами, неделями, днями и часами выдыхаемого и застоявшегося табачного дыма. На канонике Холли – как на Дэниеле, да и на Гидеоне – был пастырский воротничок. Белесые волосы развевались как у хиппи, а во всей прическе было что-то от библейских патриархов или даже ангелов. Для начала он не без помпезности подтвердил: да, он прославился истолкованием восторженного принятия новой богословской доктрины – доктрины «смерти Бога». Которая по сути своей парадоксальна. Но разве сама теология, «слова о Боге», «теория», «предание», «логос человека о Боге», не есть также парадокс?

Он сгорбился над кафедрой так, что белесая голова оказалась прямо между черных плеч, и добродушно произнес:

– Вижу-вижу, думаете, вот сейчас старичок заладит на час-другой и так мы и не доберемся до рождественских пирожков. Вовсе нет. Слащавых банальностей вы не услышите – что, мол, надо творить добро, не быть заблудшими овечками и все в таком духе – нет, только по существу. Мы в Божьем доме, что был построен для Бога, дабы в стенах его жили Вера, Надежда, да и Любовь, дабы стал он для них пристанищем… Но где же Бог? Где встречаемся мы с Ним в делах насущных, в час молитвы, посреди недавних ужасов неискупленной истории? Где искать нам Его?.. Богословы отмечают, что Бог постепенно отдаляется от дел земных. Вот глубокоуважаемая дама нам читала о том, как Бог напрямую общался с Авраамом, с Моисеем, а потом послал ангелов, которые являлись людям, и пророков, и их устами Он говорил гласом трубным, огненным. Но Его больше нет среди нас. Он ушел. Ницше, возвестив Его смерть, выразил то, что люди уже осознали, и именно поэтому слова Ницше взволновали столь многих.