Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 47)

В общем, так он сказал, голосом тихим, почти ласковым, – и сел.

Встал Гидеон Фаррар и ответил, что все это – манихейство, а мы – христиане, мы пошли дальше. На этот раз в его голосе звучала обида, не привычный громогласный призыв. Агниц соблазнил его на то, чтобы сказать именно это. Он снова поднялся и заявил, что пророк Мани чувствовал истину, что истина была открыта ему его сизигием, небесным двойником в мире Света. С Мани заживо содрали кожу, затем тело разрубили на куски и выставили на всеобщее обозрение над городскими воротами Бетлабада. Он знал, что истина может погаснуть, что страдания не искупают вину автоматически, что зло может победить. Но его Стезя, тайная Стезя, не была забыта: по Шелковому пути знание о ней попало к буддистам Китая. То была стезя испытаний, стезя аскезы. Добро неестественно. Мир природы – так учил Мани – создан злыми темными существами, которые поглощают и искажают Свет. Мани же измыслил, как его освободить. Агниц вполне допускал, что история Мани – миф. Жизнь Иисуса Христа тоже была мифом, который стал истиной как в истории, так и в жизни Его последователей. Миф Мани тоже был истиной, но истиной, потерпевшей поражение, истиной растоптанной. В наши дни, когда даже атомы расщепляют, высвобождая чудовищную энергию разрушения, а облака невидимой болезни разъедают плоть и кости, горы и деревья, учение Мани, его путь, возможно, стоит переосмыслить. Необходимы радикальные средства.

Пожалуй, без его интонаций, без обаяния его сурового лица, без брезжущей в его словах мысли об опасности, без его неподдельного страха трудно разобраться, что это: суесловие или… или… провозвестие Истины. Одной из Истин. Среди квакеров – да и прочих – началось волнение – словно рябь по воде пробежала или рожь в поле волнуется перед грозой. Забыл вот еще что: на языке загадок он отчасти поведал и собственную историю. Я знаю, сказал он, я пережил удушение, я пережил удары ножа, я был эвакуирован во тьму и видел свет, сияющий в ней. И при случае, продолжал он, я вам все объясню. Истории порой полезны, в том числе и наши собственные, но они могут быть и пагубны, когда завесой личного закрывают от нас ясный свет. От личного можно освободиться. И жить в свете. Но это тяжело.

Мне на ум пришли слова Кента старому безумному Лиру о том, что в лице его есть что-то такое, что располагает назвать его господином. Лир спрашивает – что, и Кент отвечает: «властность». Да, у Агница она есть, а у Гидеона – нет. Мне следовало бы дать прочное психоаналитическое обоснование этой «властности», ведь я ее ощущаю. Он мог бы олицетворять Доброго Отца, значимую фигуру из детства, или даже Добрую Мать. Но нет. Не прикасайся ко мне, будто говорит он, ибо я еще не восшел к Отцу моему[53]. Он – восставший из мертвых. И неприкасаемый, потому что другой. Когда же он прикасается к вам – ко мне – во время телесной возни Гидеона, его длинная ладонь холодит щеку, как лед. И, как лед, обжигает. Она прозрачная. Не липкая, но холодная и сухая. Невесомая. И хочется ощутить ее прикосновение снова, почувствовать этот полный покой среди бури.

Что-то меня несет, но видели бы Вы, какую кашу он заварил в нашем котле (сухой-то лед). На прошлой неделе Гидеон безуспешно пытался разговорить Люси. И вот Агниц закончил свою речь, в этот раз садиться не стал, а замер, оглядываясь по сторонам, как выигравший тяжелую гонку бегун. И смотрел он в упор на Люси. Она же очень спокойно встала и подошла к нему. Опустилась перед ним на колени, протянула к нему обе руки – ладони раскрыты – и заговорила. Произнесла она лишь два слова: «Всю жизнь». И затем повторила. «Всю жизнь. Всю жизнь». Не до конца понятно, имела ли она в виду, что всю жизнь его ждала, или предлагала всю свою жизнь ему. Голос ее звучал то слабо и испуганно, то уверенно и крепко.

И затем – полный триумф. Клеменси Фаррар, бесконечно терпеливая сподвижница Гидеона, подскочила и направилась к Люси. Красивая женщина, но одетая более чем невзрачно, во все черное: свободная юбка в пол, длинный джемпер с какими-то висюльками вокруг шеи – бирюзовыми и серебряными – и узловатая повязка на голове. Двигалась как лунатик, раскинув руки, дрожала. Кажется, не играла, хотя не ручаюсь. Так или иначе, она подошла к Люси, опустилась рядом с ней на колени и повторила: «Всю жизнь. Всю жизнь». И вот рожденная полушепотом фраза превратилась в ритуальную формулу. Потом и малышка Элли – на запястьях у нее было несколько белых бинтов, а на миниатюрных ножках белые хлопчатобумажные носочки – тоже вскочила, опустилась на колени вместе с ними. «Всю жизнь. Всю жизнь».

Так стоял он, неприкасаемый, и три женщины рядом. Присоединились и другие. Понятно, без меня. Но многие. И вторили: «Всю жизнь». Будто слова эти имели глубочайший смысл.

Он же сказал: «Сегодня я принимаю свое настоящее имя. Не Агниц, а Маковен. Я – Джошуа Маковен». Несколько человек повторили.

Очень изящно, никого не касаясь, он покрутил руками над склоненными головами. Благословил и отпустил. Удивительно чуткое сочетание скромности и властности.

Имело все произошедшее и практический итог: Люси попросила Агница сказать мне, чтобы я передал Вам, что она готова вернуться и выступить в суде, ответить на обвинения Ганнера и дать показания. Агниц считает, что поступает она правильно, потому что теперь понимает: чтобы ступить в будущее, надо начать все сначала, очистившись от прошлого. Она следует за ним повсюду. Если не телом, то взглядом. Тоже «не прикасайся ко мне». Но в этом случае я уже скорее о сэре Томасе Уайетте и Анне Болейн: «Не тронь меня, мне Цезарь – господин, и укротит меня лишь он один»[54]. Воистину охотник и лань.

Я снова задумался, после того как – пусть и отчасти – испытал это общее ощущение… чего? Харизмы? Благодати? Духовной силы и энергии, скажем так. Сразу вспомнил Юнга и Фрейда. Когда видишь такую духовную бурю, понимаешь, почему Юнг отважился вступить в эти миры, не боясь насмешек, часто сдабриваемых пошлыми словесами из репертуара псевдодуховных искателей – всякого рода аурами и видениями, спусками в подземный мир и т. п. Юнг боролся с демонами и обитателями ночи и утверждал, что всем нам предстоит спуск в Царство теней, к Матерям, к Мертвым, где мы услышим их голоса и обретем целостность, а с ней и душевный покой. Помешать же этому способна коллективная тьма и ее образы (истории), архетипы – это словцо я никогда не любил, но оно подходит к тому, что Агниц пытается нам показать, оно точно обозначает те сокровенные темные места, в которых он побывал. Странные сближения есть. Он говорит, что при просмотре «Зазеркалья» видел окровавленные зеркала, а упоминание близнецов и сизигий в беседе о Льюисе Кэрролле стало ему «знамением». Чудно́. Мир наш причудлив. Старина Зигмунд смог сохранить рассудок и физическое здоровье в затхлых гостиных буржуазной Вены. Но он пытался сгладить – рационализировать болезненно неадекватным образом – абсолютную чуждость духовного опыта.

Мы с Загом экспериментировали с психоделическим эффектом лизергиновой кислоты. Мне привиделись прекрасные существа, визионерские пространства – и ужасы, и чудовища, – о которых Зигмунд в своих теориях и не помышлял. Ангелы и Божьи слуги, мертвая плоть и совокупляющиеся мерзкие гады. Не могу согласиться с Тимом Лири[55], что таков универсальный и наикратчайший путь к лицезрению бесконечности в каждой песчинке. Но кажется, соглашусь с Джошем Агницем, что для странствий по этим мирам требуются аскетизм и дисциплина.

Да-да, Перт, я тоже плакал, когда он говорил об удушении и ударах ножа, о своей эвакуации. Но я-то знал. Они – нет. Пока. Он раскрывает им себя капля за каплей.

От Бренды Пинчер Авраму Сниткину

Ты получил пленки? У меня ужасное подозрение, что последняя – самая важная из всех – испорчена. Кажется, там много помех, много треска. Это запись наэлектризованной речи Дж. Агница, но я отказываюсь верить, что на мой аппарат она подействовала так же, как на собравшихся. Говорил мощно – о демонах, о сдирании кожи заживо. Послушай, Аврам, ты должен все это переписать в хорошем качестве. Ответь мне наконец и скажи, сколько записалось. Я не могу все время писать, выглядит подозрительно. Пожалуйста, ответь. Я тут схожу с ума.

От Перта Спорли Элвету Гусаксу

Ну, вопрос с Люси вроде бы решен. Утром она была в суде. Захотели решить все до рождественских каникул, что неожиданно любезно с их стороны, учитывая, как тянут дела в наших палестинах. Маковену (будем теперь его так называть?) разрешили пойти с ней, поддержать: ведь никто не знает, вдруг без него она снова закроется и умолкнет. Судья поговорил с двумя из троих детей – с теми, что дают разные показания. Карла и Эллис, девяти и шести лет. Карла утверждает, что Люси взяла грабли и набросилась на Ганнера, «потому что он ругался из-за грязи в доме». Эллис же говорит, что это Ганнер ударил Люси, а та его укусила и тогда Ганнер взял грабли, а Люси «вырвала их у него, ткнула его, и он убежал». Никто не подумал о том, как общение детей между собой могло повлиять на их показания. В суде их не было. Младшая Энни чуть не лишилась глаза. Я Вам об этом писал. Кто-то их зверски избил. На основании имеющихся доказательств, особенно показаний Ганнера, обвинения предъявляют Люси.