Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 45)

В любом случае для обсуждения этого вопроса было созвано шумное демократическое собрание. Пришла и Люси и села в любимом углу в своей обычной позе. Пришел и Агниц. Вида крайне серьезного. Какой-то бесенок подзудил меня спросить его мнение, хотя я и предполагал, что он мне не единомышленник. Но мне хотелось услышать, что он скажет.

Вот его слова. Привожу по памяти – жаль, не нашлось под рукой диктофона:

«Устройство это воистину делает незримое зримым и переносит образы тел из одного места в другое. Сигналы его проходят сквозь стены и соединяют умы. То не мелочь, даром что мелкие люди заполняют его мелочным суесловием и праздными заботами. То не мелочь, а страшное устройство. Оно преобразит наше сознание, не только невежд, но и мудрецов. Оно покажет нам мир. А когда миру придет конец, мы будем с его помощью наблюдать за последней набегающей волной прилива или алым ревом последнего пожарища, пока очи его не утонут или не расплавятся вместе с последними из нас. Его не упразднишь. Со временем мы даже сможем использовать его во благо. По сути, это нейтральное электрическое устройство. Надо не чураться его, а узнать, что оно есть и как работает. Вот что я думаю».

В письменном виде эта речь, кажется, на грани между нелепостью и шедевром. Могу вас заверить: после слов других членов группы, логических измышлений и попыток звучать разумно или терпимо его слова вонзились в сердца как нож. Все уставились на него, а Гидеон задумчиво пробормотал, что это действительно сила, которую можно использовать как во благо, так и во зло. Он уже представлял себя проповедующим на экране, расширяя свою паству по всему англоязычному миру. Так что было решено ящики не убирать, а на мистера Агница, вернувшегося к своему обычному вежливому молчанию, смотрят как на бомбу, готовую взорваться в любую минуту. Что он еще скажет? Что он проповедует (ведь говорит он как проповедник)?

Джош Агниц, он же Джошуа Маковен, смотрел первый выпуск «Зазеркалья» в лекционном зале на чердаке вместе с Элветом Гусаксом, каноником Холли, Ричмондом Блаем, Дэниелом Ортоном, Элли и Полом-Загом. «Радостные спутники», как всегда, смотрели все вместе в комнате отдыха. Все квакеры и Бренда Пинчер. В лекционном зале было темно и свободно. Потолок скатный, и через незанавешенный световой люк глядела новая луна.

Не могут два человека войти в одну и ту же реку, не могут и два человека смотреть одну и ту же телепрограмму. Ричмонд Блай постоянно комментировал остроумие графических изображений, нахваливая своих студентов. Каноник Холли откинулся на спинку кресла и курил желтые сигареты. Элли призналась, что в детстве Алиса всегда ее пугала. Элвет Гусакс, подавшись вперед, внимательно изучал манеру общения участников программы. Пол-Заг подпрыгивал и дергался в такт невидимой и неслышимой музыке, время от времени тыча в экран раскрашенными ногтями (на каждом была выведена круглая мандала) и все более возбужденно восклицая «ага!».

– Это она, – наконец сказал он Гусаксу. – Собственной персоной. Вот тебе и тихий омут. Посмотрим, какие в нем черти водятся.

Зеркальные образы, обсуждение близнецов, Траляля и Труляля – все это привело его в неистовство. Он снова начал приставать к Гусаксу, тыча ему в ребра острым указательным пальцем:

– Это же слова для песни. Траляля и Труляля, кислый ты и сладкий я, два – одно, а в одном – два.

Джош Агниц повернул голову, бросил на него темный взгляд и приложил палец к губам.

Пол-Заг замолчал.

Дэниел переживал за Фредерику. А вдруг опять оскоромится? Но, увидев, что беспокойство его неуместно, что она ярко сверкает меж умных мужей и зеркал, он отогнал эти мысли, откинулся на спинку кресла и уставился в темноту. Что это сестра его покойной жены, никому не сказал. Это им знать ни к чему.

Разум Джоша Агница воспринимал мир конкретных объектов с усилием, а мелькающие предметы или быструю речь – даже с трудом. Сейчас этот конкретный мир – коричневый пластмассовый ящик с серым экраном – полнился гудящим электротоком, будоражащим электрические нити в его мозгу. Трудно было охватить взглядом взрывающихся и исчезающих существ внутри стеклянной коробки. Вот черви и ящерицы, но откуда они – из ящика или из его головы? По привычке он видел капли и струйки крови. Зеркальце с серебряным плодом, которое Фредерика держала в руках, кровоточило еще до того, как Ричард Грегори упомянул описанную Аристотелем связь между менструацией и зеркалами.

Позже другие утверждали, что видели нечто подобное.

Он ничуть не удивился, услышав, как Ричард Грегори вспомнил и манихеев. Так, разумеется, должно было быть, так и было. Так же без удивления он слушал, как Джонатан Миллер описывает игры Льюиса Кэрролла в «Сизигии»: разве он понимает, какое послание передает имеющим уши? У Агница перед глазами мелькнули резкие вспышки, в голове угрожающе загудело. Оставаться недвижимым теперь было тяжело. Экран будто извергал из себя огромное золотистое облако света, в блеске которого болезненно проступало чудовищное плотское естество находившихся рядом с ним людей. Грязные зубы и слюна Холли, брюшко Дэниела, бледный зловещий череп Гусакса, топорная воздушность Элли, нелепая ухмылка Ричмонда Блая, и, пожалуй, всего более подведенные рыбьи глаза, сверкающие когти, маслянистые светлые волосы Пола-Зага – все в свечении выглядело карикатурой и крахом, грехом и скверной.

Передача закончилась, но он нашел предлог остаться там, рядом с ящиком. Было это тем проще, что Элвет Гусакс отвлекся на перевозбужденного Пола-Зага. Все ушли, а Джош – в густом дыму от трубки Гусакса и более едкого облака от Холли – сел и снова включил ящик. Уже ничего не передавали. Ничего, только белоснежные блики, осколки мира света, кружащиеся в хаосе, то появляющиеся, то исчезающие, как наконечники стрел.

Он придвинулся вплотную. Из-за его дыхания оно зашипело, и он почувствовал, как его сила проникает в кончики пальцев и волосяные луковицы. Белоснежные волосы встали дыбом. Многоцветная борода распустилась. Он увидел поверх осколков света свое призрачное лицо, а затем – Другого, мчащегося к нему. Другой вынырнул на поверхность экранной ряби, точно поднявшийся с глубины ныряльщик.

Он стоял на ковре в мансарде. Обнаженные белые ноги были прекрасны. Лицо было лицом Маковена, но тоже прекрасным. На нем было одеяние из света, всех цветов и одновременно без цветов вовсе, белое.

– Сейчас начнется, – сказал он Маковену. – Начнется здесь, сейчас.

– Мне страшно.

– Конечно. Будет трудно. Возьми и держи крепко.

Он протянул руки, ожидая увидеть темный или яркий шар. То, что ему дали, оказалось совсем небольшим. Маленькое, шарообразное, оно лежало у него на ладони. Неизъяснимо холодное, неизъяснимо тяжелое.

Казалось, оно должно быть теплым. Глазное яблоко, телесное око, покрытое живой, дрожащей паутиной кровавых прожилок. На взгляд – пульсирует. На ощупь – ледяное и неподвижное.

Ему было сказано: когда око плоти очистится, око духа прозреет.

Когда плоть людей очистится, они будут казаться светлыми и соразмерными, уродство же осыплется, как чешуя.

– Ты передашь им вести. Ты их очистишь. Отделишь свет от тьмы.

И было ему видение, что́ он должен был потерять, что уже потерял. То был последний «нормальный» день одиннадцатилетнего подростка с жалкими тучными ляжками, он ел обычную пищу, смеялся обычным смехом.

Ему было сказано, что это – не настоящее, что видит он только клочья, мерзость.

Ему было показано собственное лицо с громадным венцом костей, или терний венцом лучезарным. Он воззрился на ноготь луны, и осколки света танцевали на экране, сквозь его лицо, там, за ним, а небо и толща атмосферы сверкали, как рыбий косяк.

– Ты им возвестишь, – произнес Сизигий, мешаясь со светом, и упал, и вспенился, и задергался, как кукла на ниточках.

Вернувшийся Дэниел увидел его, позвал на помощь, отнес к себе в комнату и уложил в постель.

Дэниел не знал, почему вернулся. Просто пришло в голову. Он знал, как очищать дыхательные пути, удерживать язык.

Позже он подумал, что, возможно, спас ему жизнь, но слово «провидение» и в голову не приходило.

От Бренды Пинчер Авраму Сниткину

Очень прошу: подтверди, пожалуйста, что получил пленки. Это полезнейший и невосполнимый материал. Я бы оставила их здесь, но будет крайне неловко, если их обнаружат, и на моем деле, разумеется, будет поставлен крест. Я почему-то представляю, как ты лежишь в своем прицепе и созерцаешь на потолке невероятные картины. Пожалуйста, пришпорь воображение и пришли обнадеживающую весточку. Аврам, прошу тебя, дерзни. К тому же, сказать по правде, я хочу услышать мнение социолога. Мне тут одиноко, я как в осаде. Поддерживать, так сказать, видимость очень утомительно, и я порой даже забываю, кто я и где.

Материал настолько богат, что в этом отчасти и заключается трудность. Я не могу устоять перед искушением и дам тебе ненаучную картину происходящего, включая несколько гипотез, подтвердить которые можно будет только после тщательного анализа данных на пленках, надеюсь сохраненных тобой. Отчасти богатство вот в чем: все по-разному используют то, что я бы назвала бессвязным набором религиозных понятий и аллюзий. В основном, конечно, речь о Гидеоне Фарраре. Каноник Холли – тот вовсе экзегет «смерти Бога». Я не так во всем этом разбираюсь, чтобы полноценно их понимать. Да и вообще – язвительно думаю я иногда, – сами-то они что-нибудь понимают? В моем сознании нет образов, соответствующих «Сотворению из ничего» или «Происхождению отсутствия» Я слишком прагматична. Как мне кажется.