Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 43)
В детстве Лук был набожным. Иисус Христос был для него другом, лучшим другом из всех людей. Лук старался быть хорошим, но это не мешало его любознательности. Подростком он почувствовал, что держаться своих религиозных убеждений утомительно и как-то «нелепо». Однажды, когда он гулял в лесу, пронизанном лучами солнца, на него снизошло озарение, которое в силу воспитания он сравнил с видением Павла на пути в Дамаск. Только вот узрел он – при обычном дневном свете, – что истории, которые ему рассказывали, просто-напросто выдумки. И, увидев это, он вдруг познал совсем иную действительность. Она сияла ясностью, четкостью и таинственностью, которые и стали для него призванием. Он видел мух и червей, листья и корни преображенными, но как раз потому, что они не были преображенными, а были такими, как есть. Он сравнил свою религиозную веру с роговой пленкой на глазах, которые теперь очищены.
Ничего необычного в его опыте не было. Но имелась одна общая черта с религиозным обращением – склонность к догматизму, к крайностям. Его новый мир был очищен от человеческих историй. А вместе с ними – и от других типов мышления. Он особенно не любил – с религиозной страстью – научные идеи об антропном принципе, согласно которому Вселенная каким-то образом распространилась от бесконечно большого до бесконечно малого и в центре ее случайно оказались человеческое тело и мозг. Ему также очень не нравились большинство произведений искусства и большинство нерелигиозных человеческих историй. Он не читал ни романов, ни книг по истории. Его временна́я шкала была сугубо эволюционной, воображение отличалось гибкостью, но всегда зиждилось на фактах. Как ученый, он отметил, что биологи разделяют его воинствующий прагматический агностицизм. Физикам же по какой-то причине легче создавать и поддерживать определенное кредо.
Ваза-петушок Пикассо с намалеванным глазом на мертвом глиняном носике казалась ему одновременно нелепой и непристойной. Этакий артефакт, форма несуществующего, ничто. Реальное же всегда интереснее. Фредерика тоже показалась ему нелепой. Тратит жизнь впустую. Он наслаждался насыщенностью своей неприязни к ней. Переносить горе было легче, да и сил прибавлялось. Он был из тех, кто кажется мягче и добрее, чем на самом деле. Отказ Жаклин поверг его в состояние сардонического цинизма.
Злость придавала ему беспокойной бодрости. Он собрал сумку, сел в машину и в темноте поехал к себе в болотистую обитель. Миновал темные сосновые леса, и вот он уже на склоне, где стоит его домик, холодный и темный. Вошел, зажег масляную лампу, взял фонарь. Собственная тень нависла над ним бородатым демоном, распростершимся по белым стенам и потолку. Он зажег печь и задумался об украшательствах птички-шалашника. Смести все в порыве ритуального отречения, собрать в кучу черепа и раковины, сжечь и попрать пепел стопами!
Но ведь все это – вещи, они никому ничего не сделали. Такие же, как раньше, такими и останутся. И он просто разрушил эстетское устройство, сложив все по-другому, свалив как попало. Вазу с павлиньими перьями и веточками вынес на террасу. Ему представилось, как он с тупым удовлетворением разрывает на части переливающиеся глаза и мерцающие лунные стеклышки, которые он так любовно собирал. И выбрасывает их на холодном ветру, чтобы тот развеял по склону холма зеленые, золотые и жемчужные осколки его надежд. Как там говорила Жаклин? Павлиньи перья – к несчастью. Глупости, суеверия, ерунда. Перья вызывали отвращение у Дарвина, но перья прекрасны. Отвергнутое мужское излишество. До сих пор не было четкого объяснения, почему птица устраивает такие причудливые, роскошные зрелища.
Он представил деление клеток, зародыша, и в очередной раз решил, что секс – дело дорогое и расточительное. Все, что воспроизводит себя партеногенезом, может произвести вдвое больше прямых потомков при половине энергетических затрат на мейоз и половое деление. Математика тут сложная. Он вспомнил об экспериментах со слизнями
Он стоял в темноте, на холодной террасе, воротником укрывшись от ветра. Прислушивался к тишине, едва слышимым звукам: ветки, шорохи, шаги, слабый крик напуганного существа. Его дом будто уплывал – как ковчег по темной воде – в небо, усеянное звездами.
XIII
Благодарю за последнее письмо, а также за помощь с «Тиграми духа». Двух моих «пациентов» я привезу в Четыре Пенни сам и препоручу Вашей опеке и опеке группы. Как я и писал, будущее Люси Нигби меня тревожит. Ее муж Ганнер уже почти оправился от раны и повсюду трубит, мол, она напала на него и на детей. Одна малышка еще не пришла в себя, состояние тяжелое. Что до двух других, одна подтверждает, что на Ганнера и на них напала Люси, вторая же говорит, что, наоборот, это Ганнер на них напал. Есть свидетели, нашедшие Ганнера в курятнике (находится от фермы на порядочном расстоянии, что он там делал?). Они же нашли Люси, перемазанную в крови и, очевидно, в состоянии шока. Она, по их словам, «с потерянным видом» собирала разбросанные яйца. Никто – ни полиция, ни социальные службы, ни врачи – не верит, что виновница всего Люси. Ведь Ганнер – старый выпивоха, известный своим рукоприкладством (хотя все это на уровне слухов, да и во время последних событий он был трезв). Судебный процесс не может начаться – это касается и выдвижения обвинений, и судьбы детей, – пока Люси не заговорит. Ганнер, разумеется, объясняет молчание «ее обычной уловкой», но, на мой взгляд, она не притворяется. Она правда
С собой везу и Джоша Агница. С иными резонами. Длительное пребывание в «Седар маунт» что-то в нем убивает, он будто загнанный зверь с человечьим взором. Но он вправе изгнать демонов прошлого, и для этого теплая, непринужденная, нацеленная на духовные поиски атмосфера встреч «Тигров», кажется, прекрасно подойдет. Он Вас увлечет! При этом, дружище, не хочу выглядеть этаким энтомологом, делящимся с коллегой любопытным образцом. Ведь если наш Агниц крылат, то это орел в неволе, плененный херувим. Не совсем человек, он оказался в тенетах институции, где ему определено тревожное прозябание. Я же хочу взглянуть, каков он на свободе.
Буду оч. рад повидаться. Мне и самому не мешает проветриться за пределами клиники. Институции оставляют свою печать на всех причастных, не только на тех, кто в них «содержится». А ошибок можно наделать не только электрошоком или инъекцией, но и не подобрав верного слова или выражения лица, на мгновение ослабив внимание. Мне нужен отдых. Впрыскивание жизни. А тут Вы – специалист и всегда знаете, как удивить.
Дорогой Аврам,
к письму прилагаю три пленки, на хранение. Отложи их куда-нибудь подальше. Чтобы ненароком не украсить ими растения, ну или чтобы в минуты экстаза не захотелось обмотать ими голову. (Мне ли не помнить судьбу своих записей редких интервью, сделанных в Вулворте.) Если у вас в Антиуниверситете есть возможность записи скопировать – не повреждая, – буду искренне благодарна и даже готова заплатить.
Если будешь слушать, обрати внимание на долгие паузы. Дело не в пленке. Я вела скрытую запись радений квакеров, а у них принято чередовать молчание с непроизвольными восклицаниями (впрочем, насколько они непроизвольны – вопрос открытый. Иные кажутся хорошими заготовками, не хуже проповедей. Критерии, по которым это оцениваю, попробую сформулировать позже).
Пока не поняла, кто передо мной: проходящие групповую терапию пациенты или члены религиозной общины. Налицо признаки самых разных организаций и объединений, официальных и неофициальных. Есть квакеры: некоторые из них одновременно медицинские или социальные работники. Есть по крайней мере три служителя Англиканской церкви. Один – явный предводитель некоей группы внутри группы. Это и особый внутренний круг среди англиканцев – Чада Радости, – и особая подгруппа «Тигров», хотя есть своего рода загвоздка относительно того, кто из них – «Тигры» или Чада, – так сказать, «поглотит» другого. При этом до конца неясно, какой группой лучше быть – «поглощенной» внутренней или вольной и более живой внешней. Должны быть социологические исследования раздробленных групп. Но я тут только «член», и при этом неясно, член чего, ведь все постоянно меняется.