Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 34)
На экране появились три чашки: одна жемчужно-розового цвета, другая – светло-аквамариновая, оттенка утиного яйца, третья – нежно-лимонная. Сфотографированы на белом фоне. Плотные, но пропускают свет. Линии ровные, четкие, выверенные, одинаковые. Все как одна отбрасывают красивые голубовато-серые тени. Изящество абстрактной живописи.
Джулия сказала, что они прекрасны. Изящные, легкие, практичные. С ними чувствуешь себя свободной. Посмотрите – она обвела рукой стол – на этот беспорядок, на это требующее суеты серебро, на эти инструменты-поработители. Я помню, еще во времена войны многое делали из отвратительного бакелита. Эти же чашки – они как техника, они освобождают, дарят время. Я включаю стиральную машину – у нее такие чистые очертания, – и она стирает, а я пишу.
Пенни Комувес контейнеры показались уродством. То ли дело традиционная глиняная посуда и блестящая польская эмаль. Скоро, ворчала она, вся земля будет завалена этими неразлагающимися и облупившимися раковинами. А в Тихом океане будут плавать пластмассовые стаканчики. Ничего человеческого.
Фредерика отметила, что они красивые и пустые. Чем-то похожи на комнаты с жалюзи на окнах. Женские архетипы. Мать как контейнер, вместилище. Чаша Грааля. Пустые, пока не заполнятся. Вопрос только чем.
Пенни Комувес добавила, что они стерильны. И напоминают ей презервативы. Или детские ведерки и лопатки. Но это не игрушки, заметила она.
Маленьким девочкам, сказала Джулия, полагается играть с пластмассовыми стаканчиками, песком и водой, печь куличи, пирожные и пудинги. Мальчики же строят мосты и здания.
Воображаемые пирожные, отозвалась Фредерика, куда соблазнительнее настоящих. Пирожные-призраки. А это миски-призраки.
Странно, наконец заметила она, думая о кухнях и вещах, что героини викторианской литературы мудры, привлекательны и человечны в отрочестве, но, взрослея, превращаются в чудовищ, демониц или жертв. Джейн Эйр и Мэгги свежесть юности принижает. Королева Червей кричит: «Рубите голову!», Герцогиня морщится, а Алиса «громко и решительно» произносит: «Чепуха». Кэрролл признавался, что представлял себе Королеву Червей как «своего рода воплощение неуправляемой страсти – слепой и бесцельной ярости». Кухарка и Герцогиня не лучше, да и с обеими королевами Зазеркалья что-то совсем не так. Возможно, взрослеть не стоит.
И вот три женщины уставились на три пустых безликих контейнера. Хотим ли мы жить сами по себе? – спросила Фредерика у остальных. Все больше и больше женщин хотят. Какими бы мы были, если бы обладали независимостью, если бы не было брака, если бы можно было обходиться без мужчин? Вряд ли, заметила Джулия, мы были бы похожи на великих дев прошлого столетия: Флоренс Найтингейл, Эмили Дэвис[44]. Мы могли бы жить так, как хотела Мэри Уолстонкрафт[45], – отдельно, изредка навещая любимых мужчин, распоряжаясь собственным пространством и временем. Пенни Комувес сказала, что последние научные исследования вроде бы показали, что прикладывание льда к яичникам в определенных условиях вызывает партеногенез. Тогда мужчины вообще не понадобятся, и у нас будет выбор. Что же мы выберем?
Фредерика постучала по контейнеру, раздался глухой звук. Нам бы понадобились слуги. А если бы появились дети? Что бы выбрали они? Невозможно заменить весь труд.
Будь мы свободны по-настоящему, мужчины стали бы другими, сказала Пенни.
Какими? – спросила Джулия.
Мягче. Добрее.
Передача закончилась. Все трое выглядели озадаченно, но с игривой искоркой в глазах. Раздавались нервные смешки.
Фредерика, глядя на них потом, подумала, что все они предстали этакими вечнозелеными барышнями. Тогда это витало в воздухе. У Пенни Комувес лицо было маленькое, угловатое, немного щенячье, с большими темными глазами, короткая стрижка-боб и прямая челка. У Джулии Корбетт, принадлежащей к предыдущему поколению, в уголках блестящих глаз едва виднелись морщинки, пучок тускнеющих рыжих волос пронзали серебряные булавки. Руки и пальцы украшали красивые серебряные браслеты и кольца, а на шее сверкало ожерелье из серебряных и эмалевых сердечек и цветов. Но платье было девчачье – бледно-огненного цвета, красиво подвязанное под грудью и обрезанное выше колена. Макияж был тщательно продуман и делал ее немного похожей на куклу: острые черные ресницы, объемные кремовые и матово-голубые веки, сахарно-розовые бледные губы и капля румян на изящных скулах. Пенни Комувес предстала в темно-винном образе: черноватые губы, виноградно-серебристые веки, белая маска на сердитом лице. На ней был облегающий джемпер, поверх него – нечто напоминающее школьный сарафан времен Фредерикиного детства; маленькие острые грудки выдавались по нижнему краю кокетки. Сама Фредерика была одета в полупрозрачную рубашку цвета индиго со строгим белым воротником и манжетами – тоже под школьницу, тоже отчасти провоцируя. На этот раз сходство с Алисой придавала лента (цвета индиго) в медно-рыжих волосах, которые Фредерика начала отращивать. Рубашку дополняла серая длинная юбка из поплина, широкий черный эластичный пояс и маленькие сапожки на каблуке. И наряд, и пародия (на что?), и маскарад. Тщательно загримированные лица, казалось, скрывали, а не раскрывали мысли героев. Частый смех звучал немного жутковато. Уилки остался доволен. Сказал, что обязательно будут письма с жалобами. Фредерика недоумевала. Непристойность, ответил Уилки. Капли крови и ледяные яичники – это неприлично. К удивлению Фредерики, он оказался прав. Аудитория передачи росла.
Х
Чего хотят женщины?
В семнадцать лет Фредерика никогда бы не поверила, что когда-нибудь захочет полового воздержания. После отъезда Джона Оттокара в Калверли она спала одна. А самое сильное физическое удовольствие получала, обнимая костлявыми руками своего крепкого, костлявого сына, вдыхая мгновенно узнаваемый запах его волос и ощущая живое тепло его кожи. Когда в «Зазеркалье» стали обсуждать секс, она про себя удивилась, почему о нем больше не думает, или думает, но – Фредерика с собой была честна – с какой-то новой для себя опаской. Тело хочет беременности, заверила она, и так оно и было. Фредерика поймала себя на том, что смотрит на Уилки, гадая, «годится» ли, придирчиво оценивая появившуюся характерную для его возраста солидность и с симпатией разглядывая его умное лицо. Но Уилки нравились молоденькие. Те, что ждали его после съемок – в мини-юбках и с непокорно распущенными волосами. Затем одной из них выпадала честь ехать с ним на «ламбретте», сцепив руки вокруг его талии: именно так и она единственный раз прокатилась с ним на мотоцикле в 1953 году. Это, казалось, было вчера, а ведь прошло уже пятнадцать лет. Вспомнились времена «Астреи» и ее принужденно целомудренное, едва различимое влечение к Александру Уэддерберну. Чувство усилилось после приглашения посмотреть Флору Робсон в роли Елизаветы I в Национальной портретной галерее. И под властью воспоминаний она позвала с собой Александра и Дэниела.
За день до этого из Калверли позвонил Джон Оттокар. Планирует приехать на выходные и, если она у себя, хочет повидаться. Телефонный разговор вдруг пропитался сексом. Лео был в гостях у отца. Приедет Джон, сказала Фредерика Агате. Поскольку Агата никогда не рассказывала Фредерике о своей личной жизни или каких-либо проблемах – помимо школьных дел Саскии, надежд на повышение или раздражения заместителем министра, – то есть, поскольку Агата никогда не говорила с Фредерикой о своей сексуальной жизни или даже не говорила, есть ли она у нее, Фредерика вооружилась неестественной деликатностью. Однажды Джон в порыве обиды бросил: «Вы небось меня обсуждаете…», но Фредерика ответила: «Нет, вообще-то, нет». И добавила, успокаивая: «Агата в этом смысле ничего со мной не обсуждает, если задуматься». Джон рассмеялся.
И вот он здесь, и в тесной квартирке крепчает жар, густеет воздух – густой воздух, и упоение, и в обоих телах вдруг пробуждается что-то привычное и непривычное, проступает влага, подступают ласки, тела сливаются и разлепляются, и Фредерика испытывает привычное чувство – вот оно,
– Что нам делать? – спросил Джон Оттокар. – Как вот так жить врозь? Просто разрываешься.
А Фредерика смотрела на любимую голову на подушке – бесспорно, любимую – и не знала, что ответить. Ибо она помнила, как хотела эту любимую голову, абстрактно, так, как, по словам Джулии Корбетт, все они хотят вспененной фаты, торжественного шествия, девственно-белого платья, покрывающего плоть.
И что ответить, она не знала: ей было хорошо одной, и пусть время от времени будет секс – переполненность оголенной и неудержимой энергией, – а иногда совсем без него. Джона все это беспокоило сильнее, думала она с неоправданной злобой, и не потому, что они не каждую ночь были бок о бок, а потому, что она ускользала от него, потому что он чувствовал, что в ее жизни и без него было много чего еще.
Они слегка повздорили из-за Флоры Робсон и Елизаветы I. Джон приехал так ненадолго, может, ей не идти? Но Фредерика возразила, что пойти хочет. Ты просто хочешь увидеть их – этого, как там его, Александра и Дэниела. Не говори глупостей, протестовала Фредерика, я хочу посмотреть «Елизавету». Тиранша из Тюдоров, буркнул Джон. Ты можешь сходить в любой день.