Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 32)

Стол был накрыт для чаепития. Во внушительном серебряном чайнике, как в кривом зеркале, отражались три лица: Фредерика – клюворылая ведьма, Миллер – кудрявый мордастый Вакх, Грегори – пещеристый Плутон. На столике были расставлены тарелки, серебряные и стеклянные, в которых, как потом обнаруживалось, ползали гусеницы, расчлененные, полосатые, щетинистые, с сажистыми глазами и хоботками-рожками, оранжевыми, золотыми и зелеными.

На самом деле Алис было две, объяснял Ричард Грегори: Алиса Лидделл, героиня «Страны чудес», и ее кузина Алиса Рейкс, которую Чарльз Доджсон дразнил, демонстрируя, что апельсин, который она держит в правой руке, в зеркале оказывается в левой. «А если, положим, я стою по ту сторону, – спросила эта умненькая Алиса, – разве апельсин не окажется в правой руке?» Отсюда, продолжает Грегори, и возникла идея пройти насквозь, посмотреть с другой стороны. Он подробно остановился на логических путешествиях и отражениях зеркал, меняющих местами левое и правое, но не верхнее и нижнее, буквы так же, как лица. У Доджсона был друг Джон Генри Пеппер, который использовал частично отражающие зеркала на сцене, заставляя актеров появляться, исчезать, двоиться, растворяться в воздухе как призраки, как Чеширский кот. У зеркал была своя алогичная логика. Миллер рассуждал о случайности, порождаемой зеркалами и фотографиями, которые, независимо друг от друга, впервые проявились в серебристом тумане на стекле. В объективе мелькали призраки Фредерики, Миллера, Грегори. Гусеницы крутились калейдоскопом.

Фредерика отметила, что в ходе разговора с гостями вспомнила, как часто Алиса тоже оказывалась меж двух доброжелательных собеседников. Грифон и черепаха Квази. Или не столь доброжелательных. Кролик и Шляпник, Хенгист и Хорса, Морж и Плотник, Красная Королева и Белая Королева. Траляля и Труляля, произнесла она, опустив глаза, и мимоходом вспомнила математичных Оттокаров и их лица в окошке цокольного этажа. Но Джонатан Миллер подхватил эту мысль и помчался дальше, описывая беспорядочный порядок навязчивых удвоений Кэрролла, который при этом был Доджсоном, который придумал словесные головоломки и сизигии: дуб – зуб – зуд – суд, Морж и Плотник.

Первая передача удалась. Удалась потому, что два очень умных человека, в гармонии с камерой и с собой, благожелательно и чутко относившиеся к Фредерике, раскрыли в ней все лучшее. В рабочем такси, доставлявшем ее домой, где ждала пустая (не заправленная) кровать и спал сын, она взглянула на свой призрак в черном окне и торжествующе улыбнулась. Подумала об Алисе и о себе. Рядом с этими многознающими мужчинами, превосходящими ее кругозором, она чувствовала себя умненькой девочкой. Ничего особенного ей делать было не нужно, и было приятно чувствовать, что они дарят ей ощущение чего-то бесконечного, что можно открывать и обсуждать. Она вновь ощутила в себе неодолимую детскую энергию. Хочу, хочу, хочу, кричала она, как птица в гнезде с раскрытым клювом. Она подумала, что хочет женственности и секса. Знание она проглотила целиком, с ее-то ненасытностью и хорошим пищеварением, но раньше оно для нее значения не имело. Теперь, возможно, время пришло. Двое мужчин ловили движение мысли, ловили мгновение, как Китс, наблюдающий за воробьем[42].

Она смотрела сквозь себя, в черное окно черного экипажа, и ей нравилась разреженность тех штрихов, что составляли ее образ: пятно, блики, темная линия рта, отблеск меди. С каким-то молниеносным ужасом она подумала, что кровавое зеркало Аристотеля – своего рода таинство. Женщины и кровь, кровь и секс. Аристотель, по словам Грегори, считал, что сперма и менструальная кровь – одно и то же. Пылкая уверенность Алисы, незаурядного ребенка, рассыпалась. Она так хотела стать актрисой. Ей хотелось играть, повторять изящные движения за тем, кем она еще не была. Она – Алиса, но сдуру хотела стать Джульеттой, Марией Стюарт, Клеопатрой. Хотела преисполниться шекспировских слов о жизни и любви. В памяти всплыли огромный чайник и зеркальные тарелки с личинками, а призрак в окне посмеивался. Нет, подумала Фредерика, которая вот-вот преломится на тысячи расколотых и сверкающих Фредерик по всей стране, я не хочу играть. Я хочу думать. Хочу ясности. И чудес. Чудесатее и чудесатее.

Идея следующего выпуска «Зазеркалья» всецело принадлежала Фредерике. Мысль пришла, когда Лео, отказавшись есть мясное рагу, стоившее ей немалых трудов, вдруг начал нараспев, с издевкой цитировать «Алису»: «Алиса, это Бараний Бок. Бок, это Алиса», «Вас только что познакомили, а вы уже на него с ножом! Унесите Бок!» И добавил:

– Есть живые существа нехорошо. Я буду вегетарианцем.

– Я против. Тебе надо хорошо питаться. Ты на зубы свои посмотри. Полноценное всеядное существо. А клыки? Ну съешь хотя бы овощи в соусе.

– Не люблю тушеные овощи!

– Нарочно ведешь себя как несносный малыш? Я же не один час убила, соус делала, срезала мясо с кости.

– А думала ты, взрезая этого ягненка, как он был убит?

– Ну разумеется. Я всегда об этом думаю. Но я резала его для тебя, чтобы ты получил белок, витамины, чтобы рос большим и сильным.

– Один мертвый ягненок – один здоровый мальчик.

– Точно.

– А рисовый пудинг?

– Тоже я сделала.

– Ему я представляться не буду. Обещаю. И песенку про него петь больше не буду[43], если ты разрешишь сразу к нему и перейти. Если не скажешь снова, мол, сначала надо съесть немного мяса.

Он знал, что она и сама знает – не мать, а сплошная карикатура. Рагу пришлось есть самой, а вышло очень вкусно.

– Ты вот разреши мне быть вегетарианцем, раз я считаю, что так правильно.

– Тогда придется прозябать на бобовых и орехах.

– Орехи не люблю.

– Не любишь.

– А от гороха и фасоли пукают.

– Пукают.

– Но вообще-то, готовить тебе нравится. Ты так расслабляешься. Ты говорила Агате, я слышал. Хоть что-то поделать руками.

– Но когда от твоей стряпни воротят нос, готовка быстро разонравится.

Несколько ложек Лео все-таки съел.

– Овцы хуже креветок? А креветки хуже червячков в сливах или слизней в листьях салата?

– Не знаю. Интересно, что мы об этом думаем.

– Сама ты бы овцу никогда не убила. Это уж точно.

– Конечно же нет.

– Даже курицу.

– Даже курицу.

– Куриц вообще убивать не надо. Они нам яйца дают.

– «Дают» – так про кур не говорят. У них разве есть выбор?

– Но пока от них получаем яйца, их не надо убивать. Я бы смог жить на яйцах.

– Быстро бы приелось.

– Но ведь из яиц много чего можно приготовить. В рисовом пудинге они есть?

– Нет. Только рис и молоко. И сахар.

– Как беспримесно!

Маэстро устной речи. Но вот прочитать «яйца», «молоко», «баранина» ему было тяжело. Сопел и пыхтел, глядя на буквы.

Второй выпуск «Зазеркалья» получил название «Свободные женщины». Фредерика позаимствовала его из главы «Золотых тетрадей» о Молли и Анне, женщинах-одиночках, воспитывающих детей. Гостями были выбраны писательница Джулия Корбетт и Пенни Комувес, на тот момент занимавшаяся новым женским журналом «Артемида». Пенни жила у давнего друга Фредерики Тони Уотсона, журналиста и сотрудника научно-исследовательского центра при Лейбористской партии. Тони иногда писал и для «Артемиды»: идея создателей журнала была в том, чтобы писать о самых разных интересующих женщин вопросах, а не только о пресловутых любовных отношениях, макияже, моде и похудении. Тони писал о всеобщем школьном образовании, о преимуществах и недостатках раздельного обучения мальчиков и девочек. Он подготовил статью о первом премьер-министре – женщине. Эта вымышленная фигура, которая придет к власти примерно в 2020 году, будет родом с севера: элитных университетов она не оканчивала, по профессии – юрист в судах низшей инстанции, примерная жена и мать. «Однако ее мужа мой хрустальный шар не показывает. Быть может, скромный школьный учитель. Или преуспевающий хирург. Политик, журналист, профсоюзный лидер? И он, и она убеждены, что избрали одинаково важные поприща. Никто не стоит за спиной другого, никаких королев и консортов».

Пенни Комувес была дочерью венгерского политического мыслителя, бежавшего в Англию в 1939 году. Она преподавала в Оксфордском университете, читала курсы по политологии, философии и экономике. Профессионально разбиралась в вопросах, тревожащих университетских выпускниц, когда те оказывались на кухне, один на один с грудными детьми, напуганные теориями Джона Боулби о том, что длительная разлука матери с ребенком может нанести непоправимый вред развитию последнего. Головы их были забиты идеями Лоуренса, или физикой частиц, или социологией досуга, или трудовой теорией стоимости, а руки при этом готовили соусы, суфле и пюре или стирали испачканные пеленки. Неужели все сводится к этому? – вопрошали они и не находили ответа. Другой сферой интересов Пенни Комувес была кулинария. В свободное время она изучала рецепты борщей и винегретов, куриных супов и кассуле, дзампоне из свиных ножек и конфи из петушиных гребешков. Доктор кулинарных наук, повар-эрудит. Каждую неделю она помещала в «Артемиде» примерное меню для обеда из пяти блюд. Все – хлеб, печенье, супы, салаты, рулеты – делалось из продуктов, собственноручно купленных на рынке, все изысканное, домашнее, сваренное и выпеченное своими руками.

Джулия Корбетт принадлежала к поколению родителей Фредерики и Пенни, романы ее можно было бы расположить где-то посередине между женскими и дамскими. Писала исключительно о жизни женщин. Названия книг – вполне тенденциозные: остроумные вариации на тему заточения. «Клетка из золота». «Короб с игрушками». «Не видно выхода». «Холод стен». «Жизнь в башмаке». А еще целый ряд названий с иронично-зловещими отсылками к детским стишкам. «Пожиратель тыкв». «Охотиться отец пошел». «Кармашек Люси». Другая писательница, автор триллеров с черным юмором Филлис Прэтт, печатающаяся в «Бауэрс энд Иден», предложила более мрачные варианты. «В четырех стенах». «Муха и паук». Последний роман Джулии Корбетт назывался «Выше, выше».