Антония Байетт – Обладать (страница 56)

Червями порченных – личинкой мух, В чьё размноженье я вникал когда-то. Тому сто лет великий Галилей Изгнал из середины Мирозданья Планету нашу и увидел въявь Кружение светил, и место Солнца, И обращение небесных сфер В пространстве беспредельном, где весь мир наш — Трава зелёная, снега вершин И синева морских бездонных хлябей — Не что, как капля в гуще звезд кипящей. Быть Галилею на костре, когда бы Богобоязненный и вдаль глядящий Мудрец от мыслей этих не отрёкся И не отдался в руки богословов, Чей ум совсем другим причастен тайнам. Но усомниться в том, что человек — Ось Мироздания, – да разве это Хула на Господа, Который чудным, Неизъяснимым устроеньем в нас Содеял разум и вселил стремленье К познанию, но положил предел Дням нашей жизни и покоит души В приветном сумеречном беспредельи, Когда, забыв решать загадки, мы Угаснем в воздыханьях – как зачахнул Над рассеченьем эфемер и мой Усталый ум? Я изучил их облик, Недолговечных сих живых пылинок. Я годы жизни отдал существам, Что и до вечера не доживают. Когда перед глазами Галилея Мерцали серебристые светила — Не трепетал ли он, подобно мне, Когда в стекле передо мной открылись Не хладные красы небесной бездны, Но буйный рой едва приметных тварей, Окованных бронёю василисков, Которые самим себе – как знать? — Не кажутся ли – даже молвить страшно — Тем микрокосмом, коим мнит себя И Человек, чьей гордости тщеславной Обидно бесконечность находить И в крохотном, не только что в великом?

Глава 12

Дом – это что? Это крепкие стены, Тёплый приют от студёных ветров. Дом – это где ступают степенно И отступают за шторы без слов. А сердце – как мина: тук-тук, тук-тук. А думы – как крик средь гардин и ковров. И вдруг – стёкла градом из окон, вдруг — Взрыв разносит и стены, и кров.

Они стояли на тротуаре и глядели на высеченную над террасой надпись: «Вифания». Светило апрельское солнце. Он и она смущённо сторонились друг друга. Трёхэтажный дом с подъёмными окнами был не дом, а игрушечка. В окнах – симпатичные шторы с ветвистым узором, крепившиеся резными деревянными колечками к медным прутьям. В окне первого этажа виднелся декоративный папоротник в белом керамическом горшке. На входной двери, выкрашенной в густой лиловато-голубой цвет, висел медный дверной молоток – изогнувшийся дельфин. Розы стояли в бутонах, у самых ног раскинулось целое море незабудок. Между этажами в обрамлении кирпичей красовались лепные цветы подсолнечника. Каждый кирпичик дышал воздухом улицы; кладка, обожжённая ацетиленовыми горелками, промытая водой из струйных форсунок, словно лишилась кожи, и обнажилась сама плоть дома.

– Вот это реставрация, – заметила Мод. – Даже не по себе. Муляж какой-то.

– Как египетский Сфинкс из стекловолокна.

– Именно. Так и видишь внутри камин в истинно викторианском вкусе. То ли подлинный, то ли сооружён из обломков после сноса какого-нибудь особнячка.

Они снова оглядели не то благодушный, не то обездушенный фасад «Вифании».

– Стены, наверно, были чумазее. Здание, наверно, выглядело старше. Когда было ещё новым.

– Постмодернистская цитата, а не дом.

Они перевели взгляд на террасу, всю из чистеньких белых деревянных арок, увенчанную миниатюрной башенкой. Террасу только-только начинали оплетать первые побеги клематиса.

Вот, значит, откуда спустилась она тогда торопливым шагом: решительно колышутся чёрные юбки, губы решительно сжаты, руки стискивают ридикюль, в горячечных, широко раскрытых глазах страх и надежда – так это было? А навстречу, со стороны церкви Святого Матфия, в цилиндре и сюртуке – он? А наверху, в окне, щурит за стёклами очков затуманенные слезами глаза та, другая?

– Меня вообще не очень интересуют места – или вещи, – которые с чем-то связаны, – признался Роланд.

– Меня тоже. Я работаю с текстами. И увлечённость современных феминисток личной жизнью писателей мне как-то не нравится.

– Но какой же без этого полноценный анализ? – возразил Роланд.