Антония Байетт – Обладать (страница 58)

Чем объяснить, что рождённое, обретшее форму по причине исподволь действующих обстоятельств наделено способностью воспроизводить эту форму в потомстве – воспроизводить тип, – даже если единичная особь терпит крах? На этот вопрос, если не ошибаюсь, ответа не найдено. Вот я срезаю с дерева веточку и выращиваю из неё целое дерево, с корнями и кроной, – но как это стало возможно? Откуда узнал черенок, как образовать корни и крону?

Мы, дорогая моя, фаустовское поколение: всё стремимся познать такое, что человеку познать, может быть, и не дано (если способности человеку в самом деле Кем-то даются).

Среди прочего Лайель рассказывает о поглощённых водами прибрежных деревнях: Оберне, Хартберне, Хайде, а также Альдборо, которая выстроена теперь заново дальше от берега. Я так и не узнал, отразилось ли исчезновение этих горестных селений в каких-нибудь легендах или преданиях – какие, сколько мне известно, бытуют, например, в Бретани, – однако на отмелях вдали от берега рыбакам попадаются остатки домов и церквей. Что ж, хоть меня и не тревожит призывный звон подводных колоколов затонувшего города Ис, зато нашёл я доморощенного британского нечистика, хобгоблина: жилище его прозвали, понятно, Хобово Логово. Добряк-хоб умеет вылечивать коклюш (известный в этих местах как «кашель-задохлец»). Хобово Логово – пещера в береговом утёсе близ деревушки Кеттлнесс; однажды тёмной декабрьской ночью 1829 года вся деревушка сползла по скользкому склону в море.

Ты, верно, уже тревожишься, как бы я не утонул, как бы не погребли меня пески на дне пучины. Сеть мою волна унесла – что было, то было: я неосмотрительно бросил её рядом, когда нашаривал в глубокой Бриггской заводи в Файли никак не дававшегося в руки полипа, – но сам я цел и невредим, если не считать нескольких почётных царапин, оставленных острыми раковинами морских уточек и маленьких мидий. Ещё неделя-другая – и я с грузом мёртвых морских диковин вновь буду рядом с тобой.

– Мортимер Собрайл утверждает, – сказал Роланд, – что проследил каждый шаг Падуба во время той экспедиции. «После долгой прогулки по римской дороге до Пикеринга поэт, вероятно, стёр себе ноги: со мной так и было. Однако его острый глаз, должно быть, подметил больше занятных и живописных деталей, чем через много лет попались на глаза мне».

– И никаких подозрений, что у Падуба была спутница?

– Никаких. А вы бы по таким письмам что-нибудь заподозрили?

– Нет. Обычные письма мужа в отъезде: выдался свободный вечер, и его тянет поболтать с женой. Одно только бросается в глаза: он нигде не пишет: «Жаль, что тебя со мной нет» или хотя бы «Жаль, что ты не видела…». Вот и всё, что выведет литературовед на основании текста. Ещё ну разве что прямое упоминание города Ис – но что Падуб о нём знал, мы уже выяснили. Вот смотрите: если бы это вы были в таком возбуждении, как тот человек, который писал письма Кристабель, смогли бы вы каждый вечер садиться и писать жене! А писать-то, наверно, приходилось, сидя рядом с Кристабель. Смогли бы вы сочинять такие вот… путевые очерки?

– Если бы я решил, что так надо – ради неё, Эллен, – смог бы, пожалуй.

– Ну, для этого нужно иметь жуткое самообладание и жутко двуличную натуру. А письма такие безмятежные.

– И всё-таки он как будто её ободряет – время от времени…

– Это уже натяжка: раз мы предположили…

– А Кристабель? Известно, что она делала в июне пятьдесят девятого?

– В Архиве никаких сведений. До шестидесятого года – до гибели Бланш – ничего. Вы думаете…

– Как именно погибла Бланш?

– Утопилась. Бросилась в реку с моста в Патни. В мокром платье, да притом ещё набила карманы большими круглыми камнями. Чтобы уж наверняка. Где-то есть запись, что она восхищалась доблестью Мэри Уолстонкрафт*: та тоже пыталась покончить с собой таким же образом, на том же месте. Бланш, как видно, учла, что Уолстонкрафт не пошла ко дну, потому что её удержала на плаву одежда.

– Мод… а известно, почему Бланш утопилась?

– В точности не известно. В предсмертной записке она писала, что не может расплатиться с долгами, что на этом свете она «существо лишнее и никому не нужное». В банке у неё действительно не было ни гроша. По заключению следователя – временное помрачение рассудка от женской неуравновешенности. Следователь написал: «Как известно, женщины подвержены сильным беспричинным перепадам настроения».

– Верно. Феминистки тоже на это ссылаются, когда дело касается автокатастроф, экзаменов…

– Не отвлекайтесь, я поняла. Так вот, литературоведы всегда считали, что Кристабель была там: она показала, что «в то время отлучилась из дому». Я всегда думала – ну на день, на неделю, много на две…

– В каком месяце погибла Бланш?

– В июне шестидесятого. До этого за целый год о Кристабель никаких сведений – то есть кроме линкольнширской переписки. И ещё, как нам кажется, кое-каких фрагментов «Мелюзины» да нескольких сказок, которые она послала в «Хоум ноутс»,[113] и среди них… постойте-ка, среди них одна про хобгоблина, умеющего лечить коклюш. Но это ведь ничего не доказывает.

– Может, Падуб рассказал.

– А может быть, где-нибудь вычитала. Вычитала, как вы думаете?

– Думаю, нет. Вы считаете, она ездила в Йоркшир?

– Да. Но как это доказать? Или опровергнуть?

– Не заглянуть ли в дневник Эллен? Вы не могли бы поговорить с Беатрисой Пуховер? Ничего не объясняя, без ссылок на меня.

– Ну, это нетрудно.

В кафетерий влетела труппа озорных упырят в белых саванах, с синюшно-зелёными мордашками; упырята загалдели: «Соку! Соку! Соку!» Рядом приплясывал бутуз в боевой раскраске и в таком тугом трико, что каждая складка на теле купидончика-дикаря проступала более чем отчётливо.

– Что бы сказала Кристабель? – заметил Роланд, и Мод ответила:

– Мало ли она сама напридумывала гоблинов. Она-то понимала, что мы такое. Её, похоже, не останавливали соображения благопристойности.

– Бедная Бланш.

– Она приходила сюда – в церковь, – как раз перед тем, как решила покончить с собой. Она была знакома с викарием. «Он терпит меня, как терпит многих немолодых девиц с их надуманными страданиями. Церковь его всегда полна женщин, которым тут положено молчать; вышивать обивку на табуреточки им ещё разрешается, но жертвовать храму картины духовного содержания – ни под каким видом».

– Бедная Бланш.

– Алло.

– Попросите, пожалуйста, Роланда Митчелла.

– Его нет. Куда ушёл – не знаю.

– Вы не могли бы ему кое-что передать?

– Если увижу – передам. Мы с ним то видимся, то нет. А записки он не читает. А кто это говорит?

– Меня зовут Мод Бейли. Я только хотела его предупредить, что завтра буду в Британской библиотеке. У доктора Пуховер.

– Мод Бейли…

– Да-да. Я хотела сперва переговорить с ним… если можно… А то вдруг кто-нибудь… Тут один деликатный вопрос… Я только хотела предупредить… чтобы он успел подготовиться. Вы меня слышите?

– Мод Бейли…

– Ну да, Мод Бейли. Алло! Вы слушаете? Что там, разъединили? Чёрт.

– Вэл…

– Что?

– Случилось что-нибудь?

– Нет. Ничего особенного.

– Ты себя ведёшь так, будто что-то случилось.

– Да ну? И как же это я себя веду? Надо же, заметил, что я себя веду.

– За весь вечер слова не сказала.

– В первый раз, что ли?

– Нет. Но молчать тоже можно по-разному.

– Да ладно. Нашёл из-за чего беспокоиться.

– Ну что ж, ладно так ладно.

– Я завтра задержусь. Можешь вздохнуть свободно.

– Ничего. Я тогда тоже задержусь в Британском музее, поработаю.

– Да, приятная тебе предстоит работёнка. Тебе тут просили кое-что передать. Все думают, я какая-то вечная секретарша: нету у меня других дел – телефонограммы передавать.

– Телефонограммы?

– Звонила тут одна, вся из себя de haut en bas.[114] Твоя приятельница Мод Бейли. Завтра будет в музее. Подробностей не помню.

– Что ты ей сказала?

– Смотри, как оживился. Ничего я ей не сказала. Бросила трубку.

– Эх, Вэл.

– «Эх, Вэл», «Эх, Вэл», «Эх, Вэл». Только и слышишь от тебя. Я пошла спать. Надо выспаться: завтра много работы. Дело о крупных махинациях с подоходным налогом. Жутко интересно, да?

– Мод ничего не говорила, чтобы я… чтобы я не… Она не упоминала Беатрису Пуховер?