Антония Байетт – Обладать (страница 123)
Мод взяла в руки одну-единственную страничку:
Продиктовано сестре моей Софии Бейли, мая 1-го 1890 г., поскольку моя слабость не позволяет мне писать отчётливо. Я завещаю Софии мои деньги, а также мою мебель и фарфор. Если Джейн Саммерс из Ричмонда ещё жива и помнит меня, то ей причитается 60 фунтов. Все мои книги и бумаги, а также права на издание передаю Майе Томасине Бейли в надежде, что по прошествии времени у неё возникнет интерес к поэзии. Подписано мною, Кристабель Ла Мотт, в присутствии Люси Таксон, служанки, и Вильяма Марчмонта, садовника.
– Листок с завещанием отыскался среди счетов Софии. Из счетов, кстати, следует, что она разыскала Джейн Саммерс и вручила ей нужную сумму, – объяснял Эван. – Я думаю, она исполнила все распоряжения покойной, а потом с чистой совестью положила завещание куда-то в бумаги. Решила сохранить на всякий случай, но не держала среди главных документов.
Мод спросила:
– Это означает, что письма мои?
– Право на издание неопубликованных писем принадлежит автору и его наследникам. Сами же письма, как объект собственности, принадлежат получателю – если, конечно, получатель не вернул их отправителю. Как это имело место в данном случае.
– То есть когда Падуб вернул Кристабель её письма, они перестали быть его собственностью?
– Именно. Тем более что Тоби сообщил мне по секрету – Падуб собственноручно написал: мол, сударыня, возвращаю ваши письма обратно.
– Получается – если это действительно так! – что я законная владелица
– Именно. Хотя это ещё не на блюдечке. Могут последовать возражения. Сэр Джордж наверняка попытается оспорить ваши права. Ведь завещание не было в своё время объявлено, не было зарегистрировано в палате, словом, существуют всякие лазейки, придирки, чтоб его опротестовать. Но по моему личному мнению, если заняться этим правильно, то можно доказать ваше право собственности на всю переписку целиком, и на часть Падуба, и на часть Ла Мотт. Пока же меня волнует, как нам одновременно и повести дело, и защитить Тоби, чья позиция этически… неоднозначна. Как бы этот документ мог выползти на свет без помощи Тоби?
– Если сэр Джордж вздумает судиться, – вставил наконец слово Тоби, – то все ваши грядущие поступления уйдут на издержки.
– Что-то знакомое, – заметила Вэл. – Чарльз Диккенс, «Холодный дом».
– Очень меткое сравнение, – сказал Эван. – Но возможно, удастся заключить с ним мировую. Сейчас меня больше занимает, как всё обставить, чтобы никто не заподозрил, будто Тоби нарочно искал для нас этот документ. Изобретём какую-нибудь историю, выставим его моей жертвой, – допустим, я явился к нему под благовидным предлогом, мол, ищу какие-то пустяковые материалы, усыпил его бдительность, проник в архив…
– В общем, повёл себя как настоящий пират! – произнесла Вэл, с обожанием глядя на Эвана.
– Конечно, если вы мне поручите отстаивать ваши интересы.
– Я бы рада, но вы на этом не заработаете, – сказала Мод. – Если переписка моя, она попадёт не на продажу, а в наш Информационный центр.
– Ну и ладно. Меня в данном случае привлекают не деньги, а драма человеческих чувств. Считайте, что я работаю из любопытства. Кстати, не зарекайтесь: возможно, вам придётся-таки продать письма – не Собрайлу, конечно, а Британской библиотеке или ещё какой-нибудь достойной организации, – чтобы заплатить сэру Джорджу отступного.
Роланд сказал:
– Леди Бейли нас встретила по-доброму. Ей действительно нужна новая коляска.
Мод сказала:
– Наш Информационный центр с самого основания задыхается без средств…
– Окажись письма в Британской библиотеке, у тебя были бы и микрофильмы, и средства, а у леди Бейли – новое кресло.
Мод взглянула на Роланда негодующе:
– Окажись письма у нас в Центре, нам бы охотно выделили средства.
– Мод, послушай…
– Джордж Бейли вёл себя со мной самым грубым образом. Со мной и с Леонорой.
– Он любит свою жену, – сказал Роланд. – И свой заповедный лес.
– Это верно, – вставил Тоби Бинг.
– Послушайте, – сказала Вэл, – не надо ссориться из-за того, чего мы пока ещё не имеем. Вернее, чего вы пока ещё не имеете. Давайте двигаться шаг за шагом. Для начала выпьем за Эвана, которого осенила юридическая мысль. А потом вместе пораскинем умом, какой будет следующий шаг.
– У меня есть пара задумок, – сказал Эван. – Но их надо хорошенько проверить, покопаться в законах…
– Ты считаешь, я жадничаю, – сказала Мод Роланду, когда они очутились дома.
– Ничего я не считаю. С какой стати?
– Ты на меня смотришь с неодобрением.
– Это тебе кажется. Я не имею никакого права одобрять или не одобрять твои поступки.
– Ну вот, так и есть!.. Ты считаешь, мне не следует иметь дело с Эваном?
– Решай сама.
– Ну зачем ты так, Роланд…
– Понимаешь, это уже… почти не имеет ко мне отношения.
Действительно, он чувствовал себя на самой окраине её жизни. Её семья, её феминистские увлечения, её принадлежность к «благородному обществу», где она вращается так легко и красиво, – всё это очерчивает вокруг неё круги, и какой круг ни возьми, Роланд за его пределами. Он затеял это… как бы получше сказать… это расследование – и потерял всё; зато в руки Мод попадут бесценные материалы, благодаря которым её жребий станет ещё счастливей: она сможет продолжать работу, изучать творчество Кристабель, уверенно глядя в будущее, у её центра появятся деньги. А сам он только что поужинал за чужой счёт, у него никогда не было и не будет средств на дорогие рестораны. Особенно гадко, что приходится сидеть у Мод на шее…
Мод сказала:
– Ну почему же мы ссоримся после всего, что у нас…
Он собирался возразить: это не ссора, – но тут зазвонил телефон. Мод взяла трубку. Женский голос, дрожащий, похоже, от большого волнения.
– Могу я поговорить с доктором Бейли?
– Я вас слушаю.
– Здравствуйте. Боже мой, боже мой, надо собраться с мыслями. Я… я думала, звонить вам или нет… вы примете меня за сумасшедшую или за наглую, невоспитанную… но к кому мне обратиться, кроме вас… я сидела весь вечер, в голове ужасные мысли – я только сейчас поняла, который час, в это время звонить уже не принято… я потеряла чувство времени, простите… Может быть, я лучше перезвоню завтра – так будет правильнее… если только уже не будет слишком поздно… хотя вряд ли беда случится
– Извините, кто это говорит?!
– Боже мой, боже мой. Я
– Что такое, доктор Пуховер? Что случилось?
– Извините, пожалуйста, я говорю очень сумбурно. Сейчас, только немного успокоюсь… Я вам звонила раньше, но никто не отвечал. Я решила, вас вообще нет дома, а тут вы взяли трубку… я сразу растерялась, разволновалась. Вы меня простите?
– Всё в порядке. Говорите, не стесняйтесь.
– Мортимер Собрайл. Он у меня был – то есть не здесь, конечно, – я сейчас у себя дома в Мортлейке. Он был у меня на работе, в музее. Несколько раз. Читал разделы дневника… совершенно
– Раздел о визите Бланш?
– Нет-нет. О похоронах Рандольфа! А сегодня привёл с собой молодого Гильдебранда Падуба, – правда, он не совсем молодой, скорее
– Доктор Пуховер…
– Перехожу к делу. Но я вас точно ни от чего не отрываю? Может, я лучше завтра?
– Да. То есть нет! Не надо завтра, говорите сейчас. Я прямо сгораю от любопытства.
– Я подслушала их разговор. Они думали, я ушла, а я тихонько сидела за перегородкой. Доктор Бейли, я
– В каком ларце?
Беатриса со вздохами и придыханиями многословно изложила историю похорон поэта и под конец сказала:
– Собрайл давно, уж много лет, твердит, что надо извлечь этот ларец. Но лорд Падуб не даёт своего согласия. В любом случае для нарушения захоронения надо иметь ещё и епископскую грамоту, никакой епископ её не даст. Но он, Собрайл, заявляет, что у Гильдебранда есть
– Вы не говорили с профессором Аспидсом?
– Нет.
– Может, поговорить?
– Он меня недолюбливает. Он всех недолюбливает. А меня больше других. Ещё, чего доброго, скажет, что я выжила из ума, что мне