Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 84)

Он не стал учиться в университете или осваивать какое-нибудь ремесло. Ведь он уже состоялся как писатель. Однако его второй роман, «Улыбка к улыбке», разошелся лишь в шестистах экземплярах, да и то по сниженной цене. Третья и четвертая книги, в оберточной бумаге, с множеством почтовых клейм, хранились у него в жестяном сундучке, хотя периодически оттуда извлекались, для переработки… Литературного агента он не имел.

Занятия начинались в сентябре и заканчивались в марте. Летом Джек подрабатывал, где мог, – на турбазах солнечных островов, на литературных фестивалях. И осенью не без приятного чувства вновь входил к ученикам. Хотя Джек по-прежнему считал себя вольным, неприрученным, он был покорен привычке. Ему нравилось, когда все происходило в свой срок и свой черед. Больше половины учеников в каждой группе – примерно с десяток – составляли преданный костяк. Оставшаяся половина – новички, готовые рыть землю. Правда, дольше чем на полгода они обычно не задерживались, уходили – обиженные снисходительностью более опытных товарищей, утомленные домашними неурядицами, замученные собственной апатией; кое-кто перебегал в другие студии или кружки. Под высокими церковными сводами досугового центра всегда царил полумрак, в щели старинных окон и дверей пробирались сквозняки. Члены студии обзавелись масляными обогревателями и торшерами витражной расцветки. Под этот приветный свет сдвигались в круг старинные церковные стулья.

Он любил перечитывать имена своих подопечных. Он вообще любил слова… Потому что был писатель. Случалось, он рассказывал, как много выжал Набоков из списка Лолитиных одноклассниц, какая сразу предстала Америка, какого сильного образного воздействия он добился горсткой слов. Порой Джек составлял вымышленный список учеников, а ну как приглянется не меньше настоящего?.. Несбыточные мечты. Он выводил на листке бумаги косвенные смысловые соответствия. На что можно заменить Пресвитер? Допустим, на Диакони, Стерлинг – на Фунт. Но воображаемый список оказывался не самой удачной подменой подлинного. В этом году список учеников был следующий:

• Аббс, Адам

• Армитаж, Блоссом

• Веприк, Мартин

• Ковлинг, Меган

• Маклемех, Бобби

• О’Колесси, Роузи

• Пресвитер, Анита

• Пэр, Аманда

• Свинни, Джилли

• Сикретт, Лола

• Сикретт, Тамсин

• Стерлинг, Аннабел Даблью

• Фокс, Цецилия

Он рыскал и рыскал в поисках словесного или звукового сходства. Свинни и Веприк. Пресвитер и Пэр… В фамилиях много буквы «и», зато «у» – ни одной. Было время, он выбирал и записывал фамилии, происшедшие от давних, уже исчезнувших занятий: Ковлинг, Маклемех, Пресвитер, О’Колесси. Может статься, не найти их на всем свете столько, сколько в одном Дербишире.

Из их профессий он тоже составил список.

• Аббс – дьякон англиканской церкви

• Армитаж – ветеринар

• Веприк – бухгалтер

• Ковлинг – агент по торговле недвижимостью

• Маклемех – безработный банковский кассир

• О’Колесси – учится на инженера

• Пресвитер – директриса школы

• Пэр – фермер

• Свинни – медсестра

• Сикретт, Лола – вечная студентка, дочь Сикретт Тамсин

• Сикретт, Тамсин – «содержит себя и дочь на алименты» (по ее собственному выражению)

• Стерлинг – библиотекарь

• Фокс – старая дева (82 года)

Вот о чем рассказывалось в их последних произведениях (он составил и такой список):

• Адам Аббс – о том, как в Руанде истязали монашек

• Блоссом Армитаж – о том, как жестоко мучили двух силихемтерьеров

• Мартин Веприк – о казнях в правление Генриха VIII: повешение, сожжение, четвертование

• Меган Ковлинг – о том, как похитили и с особым цинизмом насиловали девушку – агента по недвижимости

• Бобби Маклемех – о том, как инструктор по вождению скончался после зверских пыток, пав от руки человека, которого срезал на экзамене

• Роузи О’Колесси – стихи, нескромно повествующие о лесбийских ласках под раскаты мотоциклетных моторов

• Анита Пресвитер – о леденящих душу нерасследованных преступлениях (надругательства над детьми, сатанинские жертвоприношения)

• Аманда Пэр – о том, как ревнивая жена зарубила своего неверного мужа топором

• Джилли Свинни – о том, как злодей-хирург незаметно убил пациента во время операции

• Лола Сикретт – о том, как красивой терпеливой девушке приходится уживаться с неуравновешенной матерью, переживающей климакс

• Тамсин Сикретт – о том, как мудрая мать безуспешно пытается воспитывать непрокую истеричную дочку

• Аннабель Стерлинг – о том, как белая женщина, угодившая в сексуальное рабство в Северной Африке, впервые участвовала в садомазохистских игрищах

• Цецилия Фокс – о том, как начищали кухонную плиту.

Он на своем горьком опыте успел убедиться, что не следует вступать с ними в близкие человеческие отношения. Когда-то давным-давно, воцарившись в фургончике, он – как, пожалуй, и многие бы на его месте – вообразил, что в теплом этом уединении будут совершаться тайные свидания, любовные игры и, наконец, близость; в душные же летние ночи можно потягивать с какой-нибудь гостьей красное винцо и разгуливать по комнатке в природном виде. Оттого-то он, особо не таясь, разглядывал своих учениц самым внимательным образом: оценивал размеры бюста, восхищался точеностью лодыжек, сопоставлял достоинства скромных розовых губок с бесстыжестью и сочностью больших красных губ и со страстной грубоватостью других губ, вовсе не знавших помады. Парочку раз посчастливилось ему найти опытных и неутомимых любовниц, несколько раз пережил он и неудачи, резкие, как пощечины. Однажды он сам стал объектом горестных воздыханий: в ночные часы дама, поеживаясь от холода, дежурила у его калитки, а иногда и дико заглядывала в его оконце.

Нечего удивляться тому, что начинающие литераторы сразу же решили сделать его персонажем своих сочинений. Время спустя в рассказах, которые разбирали на занятиях, стали появляться все более и более тщательные описания его постельного белья, плиты и шума, с каким ветер наваливался на стены фургончика. То и дело, словно соревнуясь в достоверности, появлялись из-под их пера изображения его обнаженного тела. У «бессердечного мерзавца» или у «жалкого слюнтяя» (в зависимости от воззрений авторши) на груди проступали заросли, проволочки, мягкий лисий подшерсток или щетинисто-рыжеватая, словно собачья, шерсть. Вслед за несколькими описаниями «яростного проникновения» и «лобковых соударений» наступил спад – как в личной жизни, так и в искусстве. Джек прекратил даже изредка приглашать на свой раскладной диван женщин из семинара, перестал даже время от времени разговаривать с ними по отдельности или выделять какую-то среди прочих. Тема секса в фургончике была исчерпана и больше не возникала. Девушка, дежурившая у калитки, перешла в студию керамики и, перенеся свои привязанности на другой объект, предалась изготовлению декоративных подставок в виде коренастых дорических колонн; на обжиг они уходили в потеках белесой глазури. Когда легенды о похождениях Джека выдохлись, он сделался для учеников таинственным и авторитетным, к собственному удовольствию. По воскресеньям к нему наведывалась барменша из паба «Парик и перья». Он не сумел бы изобразить в слове ее продолжительные оргазмы, в которых причудливо чередовались стаккато и легато. Эта беспомощность слова раззадоривала его, наполняла ребячьим восторгом.

Однажды вечером, накануне занятий, Джек уединился у барной стойки в «Парике и перьях», изучая отданные ему на суд «шедевры». Итак, Мартин Веприк с воодушевлением первооткрывателя описывает диковинную пытку: каратель наматывает кишки своей жертвы на жердь. Этот человек не умеет писать – может, и к лучшему? Он не скупится на слова «омерзительный», «душераздирающий» – но при этом читатель, по вполне понятной причине, не видит ни вывороченных потрохов, ни орудия пытки, ни выражений лиц карателя и жертвы. Джеку думалось: даже если Мартин получает удовольствие от описывания этих сцен (что не исключено), читатель вряд ли об этом догадается… Более благосклонно Джек отнесся к фантасмагории Бобби Маклемеха. Здесь тоже описывалась пытка. На этот раз роль жертвы была уготована инструктору по вождению. Цепь событий впечатляла: чтобы отомстить обидчику, злоумышленник пускал в ход наручники, выводил из строя тормоза, убирал дорожные знаки, предупреждавшие о зыбучих песках. Притом злодей имел железное алиби и внешне был совсем не конфликтен. Джек вспомнил, как однажды нашел у Маклемеха филигранные, ослепительные предложения – предложения, которые западали в память. Но вот незадача, первое из них он вскоре отыскал у Патриции Хайсмит, а второе, по чистой случайности, у Уилки Коллинза. Плагиат он развенчал, как ему показалось, весьма изящно. Подчеркнул заимствованные места, написал на полях ехидно: «Я всегда говорил, что надо зачитываться и проникаться хорошими авторами, чтобы хорошо писать самому. Но не надо переходить в фазу плагиата». Маклемех был педантичный человек с бледной, словно мучнистой, кожей, прятавшийся за круглыми очками. (Кстати, его излюбленный персонаж был благородно бледен, изящен и носил очки, чтоб никто не прочитал мысли по глазам!) Бобби невозмутимо заметил, что и в первом, и во втором случае плагиат отнюдь не сознательный – так, проделки памяти. К сожалению, после того случая, находя фразу чересчур элегантную, Джек всегда начинал подозревать плагиат.